Глубокие моря

Знаешь, тебе посвящены невероятно красивые слова. Ты когда-нибудь слышала их? Я обязательно прочту. Могу с закрытыми глазами, ведь знаю их наизусть. Вспомнился тот твой стих, написанный мне. Ты тогда всё-таки сдержала шуточное обещание нарисовать автопортрет с сюрпризом, данное ещё в средней школе. Как же этот стих-сюрприз про неразрывную связь между душами был парадоксален в тех обстоятельствах. То лето после окончания двухгодичного курса стало самым радостным и одновременно самым разочаровывающим летом в моей жизни. И главной причиной этого противоречия была ты, моя дорогая любительница иронии. Лист дрожит в руках. Не верю, что это не галлюцинация. Положительный ответ кафедры журналистики из Брюнеля¹ в Лондоне. Как Джерри не пытается скрыть свои чувства, вижу, он определённо рад. И неважно: тому ли, что я, наконец, сваливаю из дома и начинаю самостоятельную жизнь или тому, что я всё-таки реализовал мечту, успешно сдав экзамены, и поступил туда, куда хотел. Мы с тобой так давно не виделись. Да и разговариваем по телефону смято и не так часто, как хотелось бы. Ты стала замыкаться ещё перед выпускным после расставания с Нэйтом, но сейчас это переходит все границы. Беспокойство за тебя и наше общение растёт с каждым днём. Безусловно, ты рада моему поступлению и поздравляешь по телефону на протяжении минут пяти, это точно. Но несколько печальных ноток в твоём голосе я всё же улавливаю. Когда же интересуюсь, в чём дело, ты застаёшь врасплох своим ответом. Оказывается, после выпускного ты серьёзно заболела и теперь находишься в санатории. На все мои попытки узнать его название, спешно отвечаешь, что не стоит беспокоиться и приезжать. Ещё узнаю, что тебя приняли в два университета, но ты отдаёшь предпочтение ближайшему, что находится в нашем городке. На протяжении всех наших звонков твой голос холоднее и сдержаннее обычного, того звонкого и задорного, к которому я так привык. Как же жутко не хватает тебя. Твоя мама частенько заходит к нам, сообщая о твоём самочувствии, принося разные блюда, и расспрашивает меня о предстоящей поездке. Но старательно замалчивает твоё местоположение. Эта подозрительная конспирация раздражает всё больше. Такое ощущение, будто готовится вселенский заговор против меня. Всё лето провожу на работе, накапливая сбережения на съёмную квартиру и другие будущие траты. Джерри обещает помочь, но я не особо на него надеюсь. В конце августа, когда начинаю собирать вещи, твоя мама заносит мне подарок от тебя – небольшую картину в золотистой рамке. Это автопортрет с четверостишьем, старательно выведенным ровным почерком в нижнем углу. С упоением отвечаю на объятия, представляя, что это ты. Упаковываю багаж, прощаюсь с друзьями, родственниками, твоими родителями и отчимом. Но упорно не могу перестать думать о том, как ты странно меня игнорируешь. Чем же это вызвано? В чём причина такого резкого изменения по отношению ко мне? Ты не являешься даже в тот день, когда я уезжаю в такси, направляющемся в аэропорт, а заодно – и в мою новую жизнь. Я подавлен, несмотря на звонок с извинениями и пожеланиями всего наилучшего в Лондоне. И в очередной раз на все вопросы о себе ты отвечаешь односложно и быстро меняешь тему. Нет сомнений. Ты больше не доверяешь мне. Похоже, ты больше не считаешь меня другом. Раздражает. Теряюсь в догадках, как изменить это идиотское положение. Я в растерянности, и в тоже время всё больше ощущаю наваливающийся на меня немалый груз ответственности за переезд и учёбу. Чёрт подери, неужели шесть лет дружбы для тебя ничего не значат?! Что за цирк?! Приехав в новый город, новую квартиру, изучаю немалые счета. И, сходив в первый день занятий в университет, отчётливо понимаю, что начинаются не самые простые дни в моей жизни. Я окончательно прекращаю выяснять отношения с тобой. У тебя на это нет желания, у меня – времени и сил. С меня хватит. Знаешь, тогда я уже было решил, что мы больше никогда не увидимся и перестанем общаться. Как же хорошо, что я ошибся. Вспомни, где-то через месяц после того как я уехал, ты позвонила мне. Я был приятно удивлён твоими искренними и долгими извинениями. И вернувшимся весёлым голосом. Ты поделилась со мной, что поступила на заочное отделение и подрабатываешь в музыкальном магазине, что в соседнем квартале. Почти каждый день с того звонка мы переписывались или звонили друг другу, делясь новостями или болтая о всякой ерунде. Словно мы снова жили на одной улице. Словно наша дружба не терпела трещины. Но одно оставалось неизменным: ты всеми способами увёртывалась от личной встречи. И потом, когда я приехал на свадьбу, причина тех странностей стала предельно ясной – ты не хотела, чтобы я знал о твоей беременности. Кто же мог предположить, что я стану крёстным отцом твоего ребёнка, наличие которого ты так старательно скрывала от меня? Майк, помнится, даже обиделся на пару дней, что эта священная миссия была поручена не ему. Как можно было вообразить, что твоя дочь Нила будет так крепко любить и обнимать крохотными ручками “клёстного” всякий раз как он будет приезжать на праздники в родной город и проводить с ней время? Не знаю, замечала ли ты тогда, как Тодд неизменно ревновал к такому вниманию ко мне, но каждый раз достаточно гостеприимно принимал «друга семьи». Из вас получилась довольно милая пара. Но периодически я обращал внимание на твой задумчивый грустный взгляд в его сторону. Подъезжая к вашему дому, замечаю фигуру на крыльце. Кажется, сегодня ты решила стать ведьмочкой. Извечная классика. А она, как известно, беспроигрышный вариант в любое время. Внимательно оглядываю твой праздничный костюм: чёрное длинное платье без рукавов с вырезом до колена дополняют тёмно-синие по локоть перчатки и широкополая вытянутая кверху шляпа такого же цвета. Смотрится неплохо. Салютую тебе, ты же в ответ машешь мне свободной рукой, в другой удерживая небольшую тыкву со свечками в разрезах глаз. От них исходит приятный отсвет в темное вечернее пространство улицы. Аккуратно припарковав машину около гаража, занятого железным конём Тодда, выхожу и торопливо направляюсь к тебе с подарком наперевес. По всей территории лужайки тут и там стоят разного размера тыквы со свечами в глазных впадинах, как в лучших традициях Хэллоуина. Пожалуй, одного из самых любимых праздников. Который в этом году проведу с тобой. Вдоль каменной дорожки, ведущей к крыльцу, нужную атмосферу создают небольшие статуи мифических существ. Среди них замечаю скалящегося вампира с разноцветными цветочками на лице. Моя шаловливая крестница явно метит в художников-боди-артеров. С улыбкой указав головой на вампира-милашку, поднимаюсь и осторожно приобнимаю тебя за плечи, старательно избегая поджаривания от символа дня в твоих руках. – Чего так долго? Опоздал на полчаса, засранец! Ты наигранно топаешь ножкой и осуждающе цокаешь языком, словно нам снова по двенадцать, и я заставил тебя томиться в ожидании, а не пугать соседей и требовать от них вкусностей. Кстати говоря… – Сладости или жизнь?! На секунду выкатив удивлённые глаза, но быстро совладав с собой, ты повторно цокаешь и будто нехотя со строгим лицом протягиваешь мне тыкву с вырезанной шляпкой. – Такого хулигана, как вы, мистер Филипс, я бы предпочла вытурить восвояси, отправить подучить правила поведения в приличном обществе, но так уж и быть, угощу вас, раз заявились не с пустыми руками. Гениальное умение пародировать старую ворчливую соседку ты не растеряла со средней школы, поэтому я всё-таки не удерживаюсь и прыскаю со смеху. Ты же играешь роль до конца, с усилием пряча улыбку в поджатых губах. Заинтригованный, заглядываю в протянутую тыкву и обнаруживаю внутри высокий бокал с красным напитком. Он без промедлений оказывается в плену моей ладони. – Благодарю, миссис Манно. Обещаю подтянуть свои манеры. Каюсь, мы засиделись с Диком и Роном в баре. Заболтали меня, черти. Нахожу и выдавливаю самое виноватое выражение лица из всех возможных в своём архиве эмоций. Ты театрально закатываешь глаза. – Кстати говоря, колитесь, чем вы решили меня сегодня опоить, ведьмочка? – Глинтвейном, скучный человек без костюма, пунктуальности и актёрских навыков. – Сурово, но справедливо. Наверное, и в угол поставишь? Ты корчишь сначала недовольную, а после забавную рожицу на десерт и открываешь дверь, заходя внутрь. Твои кривляния и мои смешки встретились, как старые друзья после долгой разлуки. Безмерно скучавшие друг по другу. Следую за тобой в гостиную, попутно разуваясь и скидывая куртку в холле. Чуть сладкий горячий напиток согревает и расслабляет с каждым глотком. – Не дуйся, лучше прими мой дар. Протягиваю небольшую коробочку, упакованную в цветастую фольгу. Ты, поставив на стеклянный столик импровизированную поднос-тыкву, принимаешь подарок и указываешь на диван напротив кресла, в которое садишься. Не смею перечить женщине, умеющей колдовать или, как минимум, вкусно готовить. Что доказывает аппетитное содержание тарелок, составляющих компанию съедобному светильнику на столе между нами. – Посмотрю позже, лучше давай разберёмся с этой проблемкой. Ты заговорщицки скашиваешь глаза на еду и ставишь моё подношение на тумбу за креслом. Минут за двадцать с удовольствием уминаем праздничный ужин за неторопливой беседой о подробностях школьных времён и людях, связанных с ними. В итоге даже старика Нэйтона не обделяем вниманием. – Мне тут парни рассказали, что он недавно женился на Лиз в Канаде, они полгода назад туда переехали. Представляешь иронию? – Неужели?! Да их можно было свести ещё на той вечеринке у Артура, если бы я тогда с Нэйтом не встречалась. Вот же. Знаешь, у меня всегда были подозрения на эти его периодические подколы в её сторону. Кстати, Лиз ведь тогда клеилась к тебе, если мне не изменяет память? – Ага, ещё как. Слушай, а может они прикрывались нами, чтобы скрыть чувства друг к другу? Да нас нагло использовали! Мы смеёмся, и ты шутливо атакуешь мою шею маленькой подушкой с кресла. В ответ осуждающе мотаю пальцем на манер строгих школьных учителей. Хотя безумно хочу кинуть этой подушкой в ответ, но боюсь попасть тебе в лицо. Ведь ведьмочки, должно быть, страшны в гневе. – Всё забываю спросить: как у вас с Мелиндой дела? Ты давненько о вас не рассказывал. – Мы расстались неделю назад. Без промедлений отвечаю на твой немой вопрос. – Потому что обоим надоели глупые споры, а, как следствие, и ссоры на пустом месте. Решили, что время совместного счастья ушло и пора, так сказать, окончательно закрывать лавочку, не делая бесполезных в нашей ситуации «перерывов на обед». Ты неодобрительно качаешь головой. – Ты так сухо говоришь об этом! У вас же были хорошие отношения, как мне показалось при последней встрече. Разве нет? Мел – приятная девушка, которая без сомнений любит тебя. И тем более вы учитесь в общем потоке, увлекаетесь одними книгами, музыкой, развлечениями. Странно и грустно, когда люди, подходящие друг другу, расстаются. – По-моему, ты переживаешь больше нас самих. Серьёзно. Да и явно преувеличиваешь значимость отношений между нами. Я попробую ёмко и в красках объяснить, как всё было на самом деле. К сожалению, а может быть, и к счастью, срок годности наших чувств истёк раньше, чем маячило у них на упаковке, когда мы их только приобретали. И надо иметь смелость вовремя признать это очевидное недоразумение, а не цепляться за бесполезные иллюзии из-за ошибки маркератора-обстоятельств. Мы оба рады, что нам хватило храбрости для избавления от испорченного «продукта». – Всегда поражалась, как ты красноречиво и легко раскладываешь поступки людей по полочкам. Узнаю старого доброго «мистера-я-по-ошибке-не-психолог-или-писатель». Хотя журналист не так уж и далёк от писателя. – Можно и так сказать. Основная задача - писать - у обоих. Чувствую, как губы растягиваются в кривоватой улыбке-усмешке. – Очень остроумно. Кстати говоря, а сколько вы встречались? Хорошая же из меня подруга, но я, правда, не знаю. – Чуть меньше двух лет, мы сошлись где-то через полтора месяца после вашей с Тоддом свадьбы. Поджимаешь губы, опустив руки на подлокотники кресла, и внимательно разглядываешь паркет, будто видишь его в первый раз. Или, может, там внизу происходит что-то поинтересней моего присутствия напротив? Слежу за твоим взглядом вниз и не нахожу ничего примечательного. Наверное, я просто не вижу того, что сейчас у тебя перед глазами. Неожиданное неловкое молчание затягивается. Оно так редко для нас, что поначалу я даже теряюсь. Но быстро беру себя и мозговую деятельность в руки. – Между прочим, а почему ты сейчас не с семьёй? Ты, наконец, выходишь из транса просмотра полотелевиденья и поднимаешь лицо с нечитаемым взглядом сквозь меня. Через мгновение фокусируешься и искришься полуулыбкой. – Хороший вопрос. История такая: как всегда спонтанный в своих визитах Майк заявился сегодня днём со своей новой подружкой и позвал нас в парк аттракционов. Тодд с малышкой поехали с ними, а я осталась готовить и заканчивать украшение лужайки. В итоге после парка они поехали к моим родителям на праздничный ужин и ночёвку по такому же неожиданному приглашению. Да, сюрпризы – наша семейная фишка, как ты помнишь. Так вот, а я решила, что не стоит упускать возможности поговорить вдвоём, когда ты как раз приехал в город. Ну и не зря же я готовила и кромсала тыквы целый день на наш любимый праздник? Подмигиваешь и начинаешь осторожно отодвигать стол с грязной посудой подальше, видимо, чтобы не смущал нас во время этого самого предстоящего разговора. Приподнимаюсь помочь, и мы сдвигаем его в два счёта. Благодарно киваешь, и мы возвращаемся на прежние места. – Хм, пропускаешь семейный вечер ради меня. Интересно, что за важный разговор меня ждёт? Нервно поправляешь шляпу, которую так и не сняла во время еды, и в задумчивости закусываешь нижнюю губу. Похоже, то, что собираешься обсудить, не на шутку беспокоит тебя. Внимательно смотришь мне в глаза и, не опуская взгляда, нерешительно начинаешь разговор. – В общем... Помнишь, что ты говорил мне на свадьбе? Про то, что мы с Тоддом подходим друг для друга чисто визуально, не вдаваясь в «душевные подробности»? А сейчас, что скажешь о нас с ним? Только честно. Если ты просишь. – Помню и продолжаю до сих пор так думать. Честен как никогда. – Почему? Окончательно решаю прямолинейно высказать истинные мысли без смягчающих прелюдий. – Потому что вы смотрите в разные стороны, и я уверен, что ты до сих пор не полюбила его. Ты откидываешься на спинку кресла и устало прикрываешь глаза, чтобы через пару мгновений открыть их, наполняющиеся той самой задумчивой грустью, которая иногда сквозит во взглядах на Тодда. – Или я не прав? – Нет, ты чертовски прав. Я не могу полюбить его даже спустя два года и не знаю, что с этим делать! И стоит ли вообще. – Ты же сама говорила, что симпатии достаточно, и главное, чтобы ребёнок рос с отцом. Разве ты поменяла мнение? Решительно киваешь и допиваешь остатки глинтвейна из кружки с рисунками следов от кошачьих лапок. Кажется, это подарок моей мамы тебе на рождество в старшей школе. Удивительно, что кружка до сих пор цела. При воспоминании о тех временах щемит в груди, и я слегка прикусываю язык, отвлекаясь на физическую боль. – Мы живём с ним как друзья, у которых редкая, скорее из физической надобности, половая жизнь, общие ребёнок и дом. Мы редко ругаемся, он заботится о нас, я чувствую, что любима. Любима как мать его ребёнка, не больше. И складывается впечатление, что так и пройдёт вся наша с ним семейная жизнь, понимаешь? Сжимаешь кулаки на коленях в попытках достучаться до меня. Напрасно. Все, что ты говоришь сейчас, я понял ещё на свадьбе. Но кому тогда было нужно моё мнение? – Уверена, что потом, в старости, если мы до неё оба доживём и останемся вместе, я откроюсь ему, что никогда его не любила. Да и он признается в том же. Знаю, как буду жалеть, что обманывала его и себя всю жизнь ради призрачного счастья полной семьи. Да разве дети будут счастливы от того, что их родители вместе, но не любят друг друга? Скажи мне! Похоже, ты на грани истерики. Кисти рук мелко подрагивают, а в глазах встали слёзы. Брови силятся построить на лице неполноценный треугольник – так сильно они надломлены. Подсаживаюсь на подлокотник кресла и прижимаю твою голову к своему боку. Затем аккуратно и медленно глажу кудри, предварительно сняв мешающуюся шляпу. Ощущаю себя старшим братом, успокаивающим маленькую запутавшуюся сестрёнку. Словно подслушав мысли, ты совсем по-детски крепко обнимаешь за талию и доверительно утыкаешься мне в предплечье. Я должен. – По собственному опыту одно могу сказать точно: для детей гораздо лучше расти в полной семье. Особенно, если в ней остаются уважение и дружеские тёплые взаимоотношения. У вас это есть, и я уверен, будет и дальше. Поверь мне, этого предостаточно для благополучной семейной жизни и счастливого детства для вашего ребёнка. Ты два раза спасала мне жизнь, настала и моя очередь спасать твою. Не делай то, о чём действительно потом будешь жалеть. Резко поднимаешь голову, чуть не ударив затылком мой подбородок, и с грустной обречённостью глядишь точно в глаза. – Я не буду ни о чём жалеть! Тодд изменил мне недавно, точно это знаю. И мне не больно. Мне всё равно, ведь это ожидаемо. Я понимаю, что он, не чувствуя любви и страсти от меня, ищет её на стороне. Я тоже близка к этому. И это неправильно. Зачем нам тогда жить вместе?! Ради общих обедов и прогулок в парке с ребёнком? Лучше развод, чем эти душевные мучения и притворства! И я не запрещу ему видеться с Нилой, у неё всегда будет отец. Знаю. Прекрасно всё понимаю. Как же безумно хочется согласиться и направить твои мысли и решения в русло реки, впадающей в озеро моих назойливых желаний. Но теперь речь идёт не только о тебе и обо мне. Время эгоизма прошло, так и не став использованным. – Поверь, у многих пар с детьми такие проблемы. Нужно просто подождать, время многое меняет, вы ещё можете полюбить друг друга. Не ставь крест на том, что ещё в процессе роста. Лучше жалеть о том, что было, чем о том, чего не попробовал. – Прошло два года, сколько мне ещё ждать: пять, десять, двадцать лет? Да и не хочу я ждать, как ты не поймёшь?! Я хочу любить и быть любимой прямо сейчас и по-настоящему! Знаю, что не достойна этого, но… – Достойна! Прикусываю язык теперь уже сильно. Зачем я только что выкрикнул, даже не дослушав тебя? Упорное чувство правильности и уместности этой несдержанности эмоций пугает ещё больше. Приподнимаешься и садишься на тот же подлокотник, где сижу я, но ближе к спинке кресла. Окончательно успокоившись и прекращая судорожно вздыхать от так и не пролитых слёз, берёшь меня за руку, ранее гладившую твои волосы. Глаза напротив переполнены слепой решимостью. – Если так считаешь, поцелуй меня. Один раз, но вложи все чувства ко мне. Пожалуйста. Неожиданно и ожидаемо одновременно. Все чувства и мысли сплетаются в запутанный клубок. Но, похоже, нитки здравого смысла и самоконтроля всё-таки выбились из заточения и моментально начинают скручивать меня. Они знают, что испытание моей слабой воли под твоими тёплыми пальцами, сжимающими ладонь, не закончится ничем хорошим без их вмешательства. – Неужели тебе нужен поцелуй друга? Ты же хочешь любви. – Очень хочу. Наш зрительный контакт затягивается. Ты терпеливо ждёшь моих действий, я терпеливо сдерживаюсь из последних сил. Неужели настенные часы всегда тикали так оглушительно? Или это не часы? Пальцы наших соединённых рук, будто сами собой начинают переплетаться друг с другом. Нитки не выдерживают напора и, поверженные, начинают лопаться. Ощущаю себя айсбергом, которого старательно плавят жгучие лучи солнца, а он изо всех сил сопротивляется и пытается храбриться из последних запасов льда. Пожалуй, пора кончать этот спектакль одного нерешительного актёра. Хотя бы на сегодня я полностью сольюсь с океаном. Одним Титаником больше. Нас разделяют ничтожные сантиметры ещё пару мучительных мгновений, после которых я плавно притягиваю тебя к себе за талию и осторожно накрываю твои губы своими. Ты расслабленно закрываешь глаза, слегка обмякая в моих руках. Первый раз ты полностью в моей власти, доверяешь себя настолько открыто и, я бы даже сказал, жадно. Будто бы ты давно нуждалась во внимании именно моих губ и объятий. В твоём таком близком присутствии я явно начинаю плохо соображать и излишне увеличивать значимость собственной роли. Что таить, я всегда подсознательно хотел большего в общении с тобой. Но никогда не горел желанием анализировать постоянное неудовлетворение от нашей дружбы и пробовать что-то радикально менять. Ведь нам было так хорошо вдвоём, ты всегда понимала меня без слов, как же чертовски не хотелось терять тебя и твоё расположение. Но с каждым годом неудовлетворение росло, а осознание его причины неизбежно накрывало с головой волной невыносимого бездействия. И вот сейчас, когда податливые губы с лёгкостью и жадностью, которая опять мерещится мне, впускают к себе в гости в твой аккуратный маленький рот, ощущаю себя полным кретином, что бездействовал так бестолково долго. Закрываю глаза, полностью отдавшись эмоциям, и оказываюсь на сумасшедшей быстро крутящейся центрифуге или летящим на парашюте в паре тысяч километров над землёй, да где угодно, только не сидящим на подлокотнике кресла в вашем, с твоим законным мужем, доме. Реальность слишком далека, всё концентрируется на этом головокружительном поцелуе. На гладком нёбе и острых зубках, которые пробуют мой язык, этих тёплых и настойчивых губах, захвативших в плен мою нижнюю. На шелковистых кудрях на твоём затылке, куда я вплетаю пальцы, на твоей прогнувшейся пояснице под моей ладонью. И на всём твоём изящном теле, что прижимается так интимно близко. И лишь мерзкая, но слишком правдивая мысль о том, что ты сейчас со мной только из-за отчаянной нужды в любви, достигшей предела, резко отрезвляет мой опьяневший от столь желаемой близости разум. Я мечусь загнанным зверем между пресловутым, но давящим совестью и правильностью «Надо» и единственным желаемым сейчас «Хочу». Надо мягко оттолкнуть от себя, сказать обнадёживающие слова поддержки и посоветовать подождать и быть терпеливее, отвезти к семье и уехать. Опять уехать в Лондон, оставив тебя с дырой внутри, полной разъедающей пустоты и тоски так и нерешённой проблемы. Но остаться другом, не переходя черту, не подталкивая к измене, не смущая в воспоминаниях о ней. Дав шанс Тодду отремонтировать бреши в протекающей крыше ваших взаимоотношений, поговорив с ним обо всём по телефону после отъезда. Дав возможность Ниле в будущем жить в полной семье, видеть папу каждый день и минуту, когда она хочет, а не когда разрешено судом. Но кого я обманываю? Уехать, переполненным до краёв чувствами, которых уже нет сил и желания игнорировать. Снова искать девушку, к которой буду испытывать лишь отголоски того, что испытываю к тебе. Быть с ней лишь для того, чтобы окончательно не свихнуться от одиночества, душевного и физического неудовлетворения. Играть роль нормального парня с “хорошими” отношениями и здоровым ежедневным сексом. И снова без остановки и права на отдых каждый день переваривать в себе эту необходимость, привязанность, любовь, одержимость. Не знаю, как лучше назвать этот ураган, что бьётся внутри, так нестерпимо желающий вырваться наружу. К тебе навстречу. Так вот, надо ли? Надо ли, чёрт возьми?! И, наконец, долгожданное Хочу. Хочу провести пальцами по твоим очаровательным кудряшкам, плавным плечам, почувствовать каждую клеточку изгиба твоей талии. Медленно снимать перчатки, щекоча кожу, и целовать каждый длинный пальчик на тонких руках. Хочу коснуться носом за маленьким ушком и вдохнуть этот сводящий с ума аромат твоей кожи, спуститься губами на выступающую скулу, провести языком по соблазнительной шее и впиться в бьющуюся жилку над ключицами. Аккуратно целовать и ласкать манящие идеальную грудь и плоский живот. Твои прикрытые от удовольствия веки и чуть приоткрытые соблазнительные губы, смакуя и запоминая каждую секунду, как последнюю. Хочу быть в тебе и с тобой. Слышать наши стоны и вздохи. Раствориться друг в друге. Целиком и навсегда. Как никогда раньше. Так безумно сильно хочу этого. Я точно поехал рассудком. Забавно, но, похоже, лучшим сравнением с нами будет история про красавицу Бель, за ночь с которой Квазимодо был готов продать душу. Так же, как и он, я слишком долго без единого шанса желал тебя. И закапывал это желание так глубоко, насколько это возможно. Но теперь оно вырвалось наружу, прорастая цветком эгоистичного желания владеть твоим телом, мыслями и сердцем. Что мне делать? Что выбрать в итоге, чтобы причинить нам обоим наименьший урон? Есть ли такой вариант, или мы уже без права выбора и в любом случае обречены на боль? Эти вопросы задаю глазами. Будто бы мы владеем телепатией. В твоих я так же вижу множество вопросов и сомнений, но ни единого ответа. Однозначно, мы несчастные пленники безысходности. Оба так отчаянно хотим выбрать «Хочу». Но получим ли мы что-либо равносильное тому, что потеряем, если пойдём по пути наших желаний, а не совести? Никто не знает. Ну, так что, рискнём и приоткроем запылившуюся завесу тайны? Твои глаза кричат бесконечное “Да”, но я должен спросить. Хотя, пожалуй, и так знаю ответ. – Ты уверена? Звук собственного голоса кажется чужим. Будто я наблюдаю со стороны. Слишком глухо и хрипло. – Как никогда. Курок спущен, пули летят со скоростью света. Патрон тает на глазах. Последние грани сорваны. Получай, что желал так долго. И сейчас. Просто. Действуй. Время делиться затворами фотоаппарата. Молниеносно, но чёткими кадрами. Щелчок. Рву тебя на себя, поднимая за талию и придерживая под ягодицами, позволяя оседлать бёдра. Резкий выдох и глаза, заволакиваемые поволокой напротив. Щелчок. Ты обвиваешь ногами спину и обнимаешь, будто вдавливая в себя руками. Веду ладонью по открывшейся ноге в вырезе платья. Пальцы несмелым гостем просятся под него. Щелчок. Ощущаем нехватку места на подлокотнике и, будто в едином порыве, рвёмся к спальне. Язык страсти безмолвен, но так красноречив. Щелчок. Врезаемся в стену и встречаемся новым поцелуем. Чувствую твой язык на своём. Так горячо. Хочу утянуть весь жар в себя. Посасываю его, ловя губами твой гортанный стон. Щелчок. Мы перекатываемся по стене в сторону спальни для гостей. До второго этажа мы даже не доползём. Слишком много друг друга. Нам явно не до лестницы. Щелчок. Бросаю тебя на кровать, налетая ястребом сверху. Долгожданная добыча наконец в моих руках. Хочу съесть тебя на второй ужин. Щелчок. Платье летит вместе с перчатками и моей рубашкой за борт нашего судна цвета спелой малины. Твои подрагивающие пальцы судорожно пытаются расстегнуть ремень и молнию на моих джинсах в сумерках комнаты. Тихо, девочка, я сделаю всё сам. Щелчок. Избавившись от ненужного остатка гардероба, подтягиваю к себе и впиваюсь в жилку над ключицами, как недавно мечтал. Дрожь от сокращающихся мышц твоего живота восхитительна. Я буквально могу увидеть и потрогать твоё желание, рвущееся из каждой клеточки тела. Щелчок. Ты блуждаешь руками по моим спине и плечам, плавно опускаясь к ладоням и пальцам, охватившим лифчик недалеко от застёжки. Щелчок. – Помочь? Вопрос без ноток смешка. Лишь концентрированное желание ускорить прелюдию. Но я не привык начинать торт со сливок, не распробовав всего кусочка. Щелчок. – Нет. Просто наслаждайся. Мягко завожу твои руки над головой, удерживая одной своей, а другой скольжу по изгибу талии и встречаю на пути так и не снятую кружевную преграду. Столь тонкая защита, но как много значащая для охраняемой драгоценности за ней. Охранник, преклоняющий захватчиков в последнем выборе. Но свой я сделал уже давно. Щелчок. Прохожусь языком по ореолу груди через очередную преграду. Твой стон разносится по комнате, застывая в ушах протяжным эхом. Слишком. Дразняще. Щелчок. Всё желание помучить тебя отчаянной жаждой действа слетает с его последним отзвуком. Нетерпеливыми руками срываю твоё бельё одним яростным рывком. Перекатываемся, и ты уже сверху. Чувствую, как стягиваешь мои трусы зубами, помогая проворными пальчиками. Чёрт возьми! Щелчок. Подминаю под себя и раздвигаю ноги коленом, ставя его между ними. Более-менее привыкнув к темноте, пытаюсь разглядеть тебя. Как же бесконечно прекрасна. Превзошла все мои сумасшедшие ожидания. Сочная, свежая и истощающая жар немыслимой температуры. Не могу больше терпеть. Щелчок. Начинаю с шеи. Веду путь языком по ней к груди и животу, собирая первые капельки пота. Вырисовываю им узоры под аккомпанемент всхлипов. Дохожу до той самой необдуманно слабо защищаемой драгоценности. Щелчок. Со всей трепетностью, которая ещё осталась в условиях дичайшего желания обладать тобой, целую и ласкаю языком клад, за которым гонялся последние пару лет, нещадно подгоняемый необузданным спектром чувств к его обладательнице, но успешно сдержанный страхом её потери. Щелчок. Подушечками пальцев исследую нежную, словно сливки, кожу на внутренней части бёдер. С жадностью ловлю трепет при каждом движении моих пальцев и языка. Теряюсь в счёте твоих стонов. Ощущение абсолютной власти сносит крышу. Щелчок. Мои усилия сдерживаться окончательно терпят поражение перед грозным оружием соблазна. Рассматриваешь меня жадным зовущим взглядом из-под чуть опущенных ресниц, склоняя голову к хорошенькому плечику. Медленно ведёшь языком по нижней губе и после прикусываешь её аккуратными передними зубками. Чуть опухшую от бесчисленных поцелуев. Провокация удалась. Щелчок. Отрываюсь от занимательного клада и вновь возвращаюсь на уровень твоего лица. Приподнимаю твои согнутые под коленями длинные ноги, развожу их в стороны и пристраиваюсь между ними. Твои руки обвивают шею и притягивают настолько, что между нашими лицами не остаётся и сантиметра. Ты готова и хочешь этого не меньше меня. Об этом говорят расширенные зрачки и шёпот, слетающий обрывистыми фразами с губ, почти касающихся моих. Щелчок. Меня наполняет кипящая масса из острого удовольствия от тесноты и влажного жара внутри. Я вхожу максимально плавно, попутно лаская пальцами твои бёдра. Прохожусь языком по ушной раковине, слегка покусывая и посасывая мочку, отвлекая от боли, отражающейся на твоём лице зажмуренными глазами с капельками слёз в уголках. Осторожно слизываю их, смакуя насыщенный солёный вкус. Наконец я полностью в тебе. Твой протяжный стон сливается с моим глухим рыком. Как же. Невероятно. Хорошо. Щелчок. Поначалу я старался осторожничать, медленно входя и выходя почти до конца. Сладкая пытка для обоих. И мы довольно быстро сдались. Подгоняемый твоими проворными губами и языком, набираю сумасшедший темп. В жизни не слышал ничего пошлее, чем этот яростный стук кровати о стену. Ритм нашей связи. Это слишком для одного меня. Слишком насыщенно и разрывающее. Боже. Кадры ночи сливаются в бесконечный поток компромата на нас. Теряемся в череде оргазмов до самого рассвета. А после, почти уйдя в мир Морфея, с жадностью ловлю лёгкие поцелуи по всему лицу. Продремав пару часов, просыпаюсь и нахожу тебя в собственных крепких объятиях. Как мило. Прижимаю к себе, как любимого плюшевого щенка в детстве. Так же бесконечно нежно и поближе к сердцу, ища защиты от ночных монстров и плохих снов. И я получил её. И ещё кое-что намного важнее защиты. Намного. Бужу поцелуями в лоб, нос и аккуратную ямочку на подбородке. Сонная, ты ещё красивее. Шепчешь про душ и кофе на веранде. Про Тодда с Нилой, которые должны приехать в полдень. И про то, что ты запуталась ещё больше, но одно понимаешь отчётливо точно. То, что отчаянно жаждешь перемен. Жизненно важно, как нуждаешься в кислороде каждую минуту. У меня же всё стабильно. Я желаю тебя без остатка ни на грамм не меньше, чем вчера и вообще в последние несколько лет. И всё так же стабильно мы оба в дерьме обязательств. Как многим людям они сковывают руки, обрезая пути к возможному счастью? Мне кажется, многим. Но такова жизнь. Не связывайся с ними, если не уверен, что потянешь эту обременяющую ношу. И, что самое главное, захочешь мириться с их необратимыми последствиями. Смириться и жить в ненавистных рамках, выстроенных самим их наличием. Как это произошло с нами. С нашим отчаянным протестом против них. Но как же он был прекрасен! В глухой необратимости и яростной жажде. В наивной надежде и пронзительном крике прикосновений. Тел и душ. Я верю, что он не напрасен. – Крёстный, мы вернулись. У тебя очень холодные руки. Давай согрею? Маленькие тёплые ладошки едва обхватывают и сжимают мои медвежьи в сравнении с ними ладони. Поднимаю голову и встречаюсь с ясной бесконечной синевой глаз напротив, наполненной переживанием и заботой. – Спасибо, милая. Как погуляли? – Хорошо. Но лучше бы ты сходил вместе с нами. Не грусти, пожалуйста. Мама смотрит сверху, лучше подари ей улыбку. – Каждый раз поражаюсь твоей мудрости. Представляешь, ты оптимистичнее и сильнее духом двух бестолковых взрослых дядь? Самое большое чудо света. Майк присаживается на корточки, широко улыбается и нежно смотрит на Нилу, поправляя её съехавшую чёлочку. А после на меня. Взглядом, наполненным общими воспоминаниями и светлой грустью о тебе. Твой брат лучший из всех. Он понимает и разделяет мои переживания. Помогает своим плечом и словом. Пять лет назад он и малышка Нила стали моим мостом к смыслу жизни, в котором я так нуждался. В их сердцах я нахожу тебя и своё успокоение. – Спасибо, дядя Майк. Но неправда, вы не бестолковые. Вы очень хорошие, я люблю вас. Хочу, чтобы вы жили так долго, сколько это вообще возможно. Проживите мамины годы счастливыми. Обещаете? Мы, как дрозды, часто киваем, пряча рвущиеся слёзы. Почему она говорит даже лучше того, что мы бы мечтали услышать? Нила с трепетом смотрит на надгробный камень. С нежностью проводит по твоему лицу и целует щёчку, как и я не так давно. Подходит к соседнему и целует лоб Тодда. Гладит подушечками пальцев его широкую улыбку и ямочки на щеках. Она не плачет, её скорбь чиста и ослепительна, с любящей детской улыбкой. – Мы пойдём к парковке. Подождём тебя там. – Спасибо. Я скоро буду. Провожаю глазами две удаляющиеся фигуры. Семилетняя бесконечно красивая и телом, и душой Нила, которую я люблю словно родную дочь, и обаятельный добряк Майк, заменивший мне младшего брата и лучшего друга, которых у меня никогда не было. Твоя семья, ставшая мне родной. Ох, чуть не забыл. Достаю из бумажного свёртка изящный серебряный кулон в виде нотного знака. Тот самый подарок в совместный вечер на Хэллоуин, которому ты так искренне и заразительно радовалась на следующее утро. Я всегда помнил, как в детстве ты с упоением занималась на фортепиано. Жаль, что твой отец настоял на более серьёзной, как он считал, профессии. Из тебя наверняка бы вышел великий музыкант. Поэтому я тогда решил напомнить тебе, какое занятие на самом деле разжигает твою душу. Я почистил его и возвращаю на законное место. Он должен был быть на твоей шее, но в тот роковой трагичный момент было не до мелочей. Поэтому он с тобой хотя бы среди цветов. Ты ведь не против? А, не помню, рассказывал ли я тебе, одна твоя очень важная вещь по удачному случаю попала в мои руки. И стала почти иконой в моём доме. Наравне с той подаренной картиной. Священные напоминания о том, что и так никогда не забудется. О тебе и наших чувствах. Вы будете до последнего моего вздоха храниться в недрах чердака моего сердца. Резкие звуки звонка разрушают уютную тишину моей квартиры. – Я весь внимание. – Незнакомец с невыспавшимся голосом, случаем не подскажешь, чем занимается в этот солнечный день главный трудоголик страны? Торчит дома над статьями в новый журнал? – А, старина любопытный Майки, и тебе не хворать. Главный трудоголик страны оформляет последние документы на покупку соседнего от вас дома. Он большой молодец и ждёт грандиозных похвал. На другом конце телефонной трубки слышатся аплодисменты и непрекращающиеся смешки. – Боюсь, с покупкой нового дома ты не станешь скромнее. Но то, что ты тот ещё удачливый сукин сын, у тебя не отнять. Перевод на работу в другой город, успешная продажа квартиры и покупка дома за три недели. Как ты это делаешь? И когда, чёрт возьми, я увижу твою теперь уже соседскую задницу в гостях?! Нила плакала вчера, мы скучаем по тебе, засранец. – Перееду через две недели. Осталось нанять грузовик для перевозки мебели и, собственно, самого засранца. Боже, я и сам не дождусь момента, когда покатаю малышку Нилу на плечах. И момента, когда в очередной раз выиграю у глупенького малыша Майки в бильярд. – Да пошёл ты, малыш Дугли. Я, между прочим, разработал новую стратегию, так что берегись и не забудь захватить носовые платки для слёз поражения! – Оу, боюсь, моя психика не выдержит этого. Интересно, ещё не поздно отменить покупку дома? – Очень смешно. Кстати, ты получил от меня почту? – Нет, а должен? – Да, вчера приходила Мэри. Сказала, что ты должен кое-что знать и очень извинялась, что не решилась вовремя отдать посылку. В ней конверт с письмом и, кажется, кулон. Не знаю, что за письмо, но, видимо, предназначается тебе. Предполагаю, что они связаны с сестрой. В общем, проверь почту и постарайся не расстраиваться, что бы тебя там ни ждало, окей? – Постараюсь. Не забудь передать спасибо ей за то, что всё-таки передала. И я, если честно, боюсь распаковывать посылку. – Я по этой же причине не стал смотреть, что там. Хотя по её словам, имею право знать то, что написано в письме. Расскажешь мне потом? – Посмотрим, Майки, посмотрим. Ну, до следующего твоего неожиданного звонка? – Точно. Я кладу трубку после глухих гудков. Что-то, связанное с тобой? Чёрт. Новая порция соли на ещё не зажившую кровоточащую рану. Разглядываю потрёпанный чистый конверт. Он точно предназначен мне? Подрагивающими от предвкушения руками рву бумагу и достаю тетрадные листы, исписанные твоим аккуратным почерком. Переворачиваю конверт, на десерт поймав в ладонь знакомый нотный знак из серебра и небольшой альбомный лист. Хм, незнакомый почерк. И с чего начинать читать? «Дуглас, привет, извини, что получаешь их только сейчас. Я боялась отдавать тебе посылку тогда. Надеюсь, теперь ты воспримешь её содержимое легче, чем мог бы три месяца назад на похоронах. Она передала это письмо и кулон мне за день до аварии. Боялась, что его может найти Тодд, поэтому отдала их мне на сохранение. До того, как, скорее всего, отправила бы тебе. Думаю, сейчас настал нужный момент воссоединения посылки и её истинного получателя.

Мэри»

Письмо из прошлого, ты разобьёшь мне сердце ещё больше или, наоборот, подлечишь ныне существующие раны?

«Дурачине Дугласу Филипсу, который не берёт трубку, тем самым вынуждая очень волноваться за него.

Привет, Дуг! Ты вряд ли когда-нибудь прочтёшь это письмо, но буду представлять, что обязательно отправлю его тебе. Что ты точно узнаешь всё, что в нём напишу». В середине июня довольно сухо. Последний дождь, на моей памяти, был около двух с половиной недель. Рай для уличных игр. – Хэй, Дуг, ты скоро?! Вижу в окно, как Рон и ещё какой-то тип ждут меня у крыльца учебного корпуса начальной школы. Я же торчу с мамой и директором Грегори в его плохо проветренном кабинете. Ненавижу нравоучения и духоту. И именно они составляют мне компанию в данную минуту. «Где ты пропадаешь?! Надеюсь, у тебя всё хорошо. С твоей учёбой, работой, да и вообще, жизнью. Мы с тобой не разговаривали пару дней, а у меня ощущение, будто пару месяцев». – Дуглас, да что такое, иди, передай своим бестактным приятелям, что ты занят важными делами в отличие от них! Они перебивают мистера Грегори! – Понял. Извините за шум. «Если честно, у меня вот дела не очень. Мне сложно находиться рядом с Тоддом. Будто он видит меня насквозь и знает, что произошло две недели назад. Но притворяется, что всё в порядке. Как и я в тот раз, когда он мне изменил». – Сразу видно, что ученики не из нашей школы, – директор недовольно морщится и плотно закрывает форточку, видимо, решив окончательно лишить нас свежего воздуха. – Понимаете, мисс Филипс, Дуглас неплохой мальчик, но его баллы в последний триместр очень снизились, возможно, это из-за потери отца, но это не говорит о том… «И я очень хотела рассказать тебе кое о чём, когда всё свершится, но не могу больше хранить это в себе. Я всё-таки решилась. Завтра, когда мы вдвоём поедем в Нью-Йорк на соревнования команды Тодда, я, наконец, предложу ему развестись. Да, я подумала много раз и взвесила все «за» и «против» прежде чем принимать это решение, можешь не ругаться». Вылетаю из кабинета, как пробка из бутылки шампанского, которую лихо открывал ещё живой отец на прошлое рождество. В один роковой момент я лишился самого близкого человека и прежней всепоглощающей любви матери. Да, старый пердун прав, после папиной смерти всё пошло наперекосяк: мама стала уделять почти всё внимание ухудшающемуся здоровью и появившемуся через пару месяцев здоровяку Джерри, с которым мы до сих пор мягко говоря не ладим, я стал чаще драться с придурками-одноклассниками и окончательно наплевал на учёбу, прежний интерес к ней исчез так же быстро, как и все вещи в доме, напоминающие об отце. «Это действительно будет честнее и правильнее для всех. Я уже рассказывала тебе все чувства и переживания по этому поводу. Да и элементарно, мы с ним не актёры, претендующие на Оскар. Не хочу и не могу жить с натянутой маской двадцать четыре часа в сутки. Ну, и с тобой нам есть что обсудить. Ты ведь тоже так думаешь?» – Дуг, здарова, ты чё застрял у директора, у тебя проблемы? – Рон обеспокоенно глянул на меня, катая потрёпанный футбольный мяч по плитке крыльца. – Типа того, старикашка опять завёл нудную песню о моих “плачевных” баллах. Похоже, дома ждёт трёпка, хоть сбегай и не возвращайся вовсе. – Если что, можешь переночевать у меня, я совру что-нибудь предкам. Кстати, знакомьтесь, Диккенсон, мой лучший друг с самого детства, остроумный сосед по парте и гроза всех занудных учителей. «Если честно, я считаю ту ночь благословением, в котором давно нуждалась. Она помогла откинуть сомнения и разобраться в себе. Очень надеюсь, что она послужит успешным стартом для нового будущего». Рон кивает в строну светловолосого долговязого парнишки, театрально склонившегося в шутовском поклоне. Распрямившись, он слегка улыбается и оценивает меня цепким взглядом серых глаз. – А это Дуглас, как ты понял, Дик, та ещё заноза в заднице местного директора, весёлый и отвязный тип и, между прочим, крутой нападающий, познакомились неделю назад на футбольной площадке. «Я пишу слишком официально, да? Дурацкие последствия бумажной работы финансиста. Хм, попробую написать так, как действительно хочу. Говорить у меня получается явно гораздо лучше, чем писать. К сожалению, не умею, как ты быть крутой в том и другом одновременно». Мы кивнули друг другу и закрепили знакомство рукопожатием. – Друзья Рона – мои друзья, рад знакомству, Дуг. Ты ведь не против, если буду так тебя называть? – Валяй, Дик. Я только за. Ненавижу формальности. «Знаешь, Дуг, ты для меня гораздо больше, чем друг. Чем лучший друг, брат, родственная душа. Похоже, ты тот, кого я так жаждала обрести, и который всё это время находился рядом. Я слепая невежда, не видящая ничего дальше собственного носа. Ну, это ты наверняка знаешь ещё с детства». – Вот и славно. Предлагаю сгонять за содовой и пойти погонять мяч, вы как? Рон подбросил носком ноги потрёпанный мяч и виртуозно поймал его рукой, не забывая задорно подмигнуть нам. «Теперь так просто понять реальную причину того пронизывающего трепета и сердечной боли, когда ты заступался за меня и получал за это синяки». – Без проблем. Как раз оценю твою прославленную игру нападающего, – меня слегка пихают в бок и тянут в сторону соседнего магазина. – Сейчас разберусь с нравоучениями и подтянусь к вам, парни. – Окей, ждём на вашем школьном стадионе. «Того безумного страха за тебя, пропадающего под водной гладью». Плетусь обратно в кабинет, представляя картины одну страшнее и плачевнее другой. И неожиданно встречаю у порога расстроенную и серьёзную маму. – Значит так, Дуглас Филипс, с сегодняшнего вечера ты наказан и будешь зубрить математику и английский до посинения. Я договорилась о пересдаче этих предметов, чтобы тебя, неуча, успешно перевели на последний год начальной школы. Боже, где твои мозги, о чём ты вообще думаешь, хочешь вылететь перед средней школой?! «Того железного упорства, выдерживающего любой шантаж мистера Рено, от которого я так хотела защитить тебя». – Не хочу. Извини, пожалуйста, мам. Я могу до зубрёжки погулять последний раз? – Именно, последний раз за ближайшие десять дней, учти. Чтобы дома был к шести как штык, ты меня понял, Дуглас? – Понял. Крепко целую мамину щёку и наконец выбегаю из опротивевшей за весь год школы. «Той отчаянной мольбы отцу помочь твоей тяжело болеющей маме». Могло быть и хуже. Хотя зубрить желания не прибавилось. Нет смысла бороться за место, в которое не хочу возвращаться. Разве только ради маминого спокойствия. Спешу на близстоящий стадион, по периметру которого Рон и Дик вяло пинают мяч друг другу. Ничего, я освежу вам игру, ребята. «Тех мучений от бессилия рядом с твоей пожирающей болью от её смерти. И того успокаивающего, словно таблетки от собственной смерти, всепоглощающего чувства облегчения за вновь ожившего тебя». – О, Дуг, старина, ну что, уладил все проблемы? – слегка запыхавшийся Рон плавно подаёт мне мяч. – Не совсем, я типа под домашним арестом с сегодняшнего вечера! Весело, да? – ловлю его и бегу рысцой в сторону ворот с Диккенсоном в роли вратаря. – Ну и меры, и за что тебя так?! – Дик аккуратно принимает, избегая гола, козыряясь умением неоднократно подбрасывать и ловить мяч носком кроссовка. «Той тогда непонятно откуда взявшейся ревности к каждой заговорившей с тобой девчонке, особенно к этой приставале Лиз. И той абсолютно нелепой попытки уйти с головой в отношения с Нэйтом, которого никогда не любила». – Низкие баллы, чтоб их, всё они! Буду готовиться для пересдачи переводных экзаменов, вместо того чтобы хотя бы ненадолго забыть о школе. Вот же счастливчик! – наблюдаю за пасом Рону в противоположный конец стадиона. – Я тоже пересдавал, понимаю тебя. Быстрее бы оказаться в средней, там поспокойнее, отдохнём от этих тупых бесконечных экзаменов! – Рон немного промахивается и бежит за мячом, тоже делясь своей неудачей. Вот это я понимаю честность, не то, что сплошное враньё самодовольных выскочек из класса. «Той бесконечной тоски и сожаления от содеянного с нелюбимым человеком под влиянием давящего, непонятного в тот момент чувства на выпускном». – Ой ли, парни, вы думаете школа когда-нибудь отстанет от нас? Чёрта с два, нам не дадут продыха до самой старшей школы, а потом эти курсы! Старшая сестра про них все уши прожужжала. Если честно, я давно смирился и стараюсь ради баллов повыше, чтобы поступить потом в хороший универ. Вот там-то и начнётся весёлая жизнь, не то, что в школе! Принимаю подачу Рона и петляю около ворот, запутывая Дика, который, оказывается, тоже довольно честный и неплохой парень. Мне нравится его ход мыслей, пусть я не до конца согласен с ним. «Того страха и стыда, разрывающих меня и заставляющих отдаляться всё дальше и дальше». – Заливай больше, Дик, я заметил, как ты стараешься ради баллов на математике, весь прям исстарался! Представляешь, Дуг, математичка отказалась от нашего класса стараниями ты, догадываешься, кого. Пробую с другого угла ворот, но ловкий Дик оказывается быстрее, принимая мяч в прыжке. Вот блин. «И той изматывающей боли, которую я испытывала без тебя и твоей улыбки всё то худшее лето и сентябрь в моей жизни». – А нечего быть такой прожжённой занудой, она раздражала даже своим очкастым зализанным видом. И не ври, что сам не рад этому, Рон! Как и весь наш класс, мне только спасибо все сказали, – довольный, встаёт и отряхивает шорты, кидая мяч мне под ноги. – Кстати, не в обиду, но я пока не впечатлён. – Дело времени, Дик, дело времени, – подмигиваю и бегу в сторону скучающего Рона, планируя ближнюю передачу. Надо размяться и продумать контратаку. «Той невероятной радости от долгожданной встречи с тобой вперемешку с назойливым ощущением необратимости самой большой ошибки в своей жизни на свадьбе». Передаём мяч по всему полю стадиона, направляясь в сторону пока не побеждённых ворот во главе с Диком. Я довольно терпелив в игре, но не зря же Рон недавно хвалил мои способности нападающего, не могу же я подвести его и собственную гордость. Пора подключать козырные карты. – Что мы всё о дурацкой школе, будто и обсуждать больше нечего. Лучше поделитесь, как собираетесь провести лето? – отвлекающий манёвр – это раз. – Хм, ну лично я через три недели еду в Техас к родственникам, а пока что в городе, зато вон Рон уже через пару дней сваливает в Испанию на море, а ты? Ага. Попался. Дик теряет прежнюю бдительность, пропуская тот момент, когда я пасую в сторону штанги ворот, подбегая максимально близко. Это два. «И, наконец, той сносящей последние сомнения лавины эмоций, которая обрушилась на меня в ту ночь. Я была поражена. Тех чувств я не испытывала ни с кем, никогда, нигде, кроме как в ту роковую ночь с тобой». – А я после зубрёжки и сдачи экзаменов поеду к семье кузины в Лондон. Давно мечтал там побывать! Мяч отлетает от штанги прямо к моей левой ноге. Незамедлительно пускаю в ход правую, увеличивая силу удара. Мяч с хрустом врезается в сетку мимо растерянного Дикенсона. Это три. Успешное трио никогда не подводило. – Вот это да, красавчик Дуглас, ты вернулся! А я всё думал, когда же используешь эту комбинацию! Ну что, Дик, теперь ты впечатлён? – Без сомнений, ну и хитрец, провёл же ты меня! – видимо, от досады не рассчитав силы броска, Дик перебрасывает мяч через весь стадион. Он летит в сторону школьного крыльца. «Чёрт, я люблю тебя, Дуг. Я барахталась в сомнениях и догадках так долго, до конца не осознавая своих чувств. А, они, кажется, преследовали меня невидимой, но ощутимой тенью всё то время, что знакома с тобой». – Я сбегаю в честь гола, не утруждайтесь, – счастливо перемахиваю через бортик стадиона, снова почувствовав вкус жизни и долгожданной победы. Ищу глазами мяч. Но взгляд находит только высокую темноволосую женщину и кудрявую девочку примерно моего возраста. Где же мяч? А, он в руках последней. Бегу в их сторону. – Извините, если мяч попал в вас. Понимаете, у нас яростная игра на поле не на жизнь, а на смерть, мы не специально, – останавливаюсь в пару шагах от, видимо, матери и дочери. Кудрявая незнакомка поднимает на меня удивлённые глаза. «Может, я влюбилась, когда впервые увидела тебя?» Похоже, моя мечта о море исполнена. Я, наконец, слышу резкие крики чаек и шум волн, степенно набегающих на песчаный берег. Вижу глубокую бесконечную синеву, в которую хочется окунуться и забыться в её неге, ограждаясь от всех проблем. Какие красивые глаза, впервые вижу такие. – Ничего, он в нас не попал, – синеглазая девочка кидает мне мяч, слегка зарумянившись. – О, молодой человек, вы не из этой начальной школы? Киваю, исподтишка продолжая разглядывать незнакомку. Ямочки на щеках при мягкой застенчивой улыбке, лучи солнца, играющие в тугих каштановых кудрях, аккуратная ямочка на подбородке. Тонкие длинные пальцы, сразу видно, играет на клавишных. Худая фигура в лёгком голубом сарафане до колена. Возвращаюсь к глазам. Ну точно маленькие моря. «Боже, я не знаю. Знаю лишь то, что больше всего на свете мечтаю быстрее развестись с Тоддом и покончить с этим спектаклем искусственной жизни». – Мы ищем кабинет директора, не подскажешь, где он? – женщина обеспокоенно поглядывает на ручные часы, теребя сумку в руке. – На первом этаже последний кабинет в коридоре справа от лестницы. Его зовут Мэтт Грегори. Извините моё любопытство, но зачем он вам? – Спасибо за информацию, нам, к сожалению, некогда разговаривать, пойдём, Кэр, мы и так опаздываем. «Я не хочу работать финансистом, на работе, которую выбрали за меня, жить в этом вычурном чужом мне доме, быть с человеком, с которым меня связывает только общий ребёнок». – Подожди, мам. Я недавно сдала экзамены в эту школу, а сейчас вот идём договариваться о зачислении, – звонкий голос девочки похож на голос мамы, когда она была здорова. Боже, о чём я думаю?! Надо возвращаться на стадион. Хотя, чёрт, это любопытство сильнее меня. – Последний вопрос: в какой класс переводишься, если не секрет? – смотрим друг на друга, игнорируя недовольную мать. – В «А-шесть», осталось только старший класс доучиться, а ты в каком? – улыбается, вновь показывая ямочки и ровный ряд белых зубов. Синеглазая незнакомка, даже твоя широкая улыбка похожа на мамину, поразительно! И, похоже, ты моя новая одноклассница! «Я хочу начать новую жизнь. С Нилой и тобой. И я молю, чтобы ты разделил со мной это желание». – Перехожу в него же! Ого, неожиданно! Меня зовут Дуглас, – подаю ладонь для рукопожатия. – Ничего себе, ты мой первый знакомый из класса, очень приятно, меня зовут Кэрлин, – ты крепко отвечаешь, сжимая мою ладонь. «Знаешь, у меня есть ещё одно большое желание, которое мечтаю исполнить. Хочу признаваться в своих чувствах каждый день нашей совместной жизни, чтобы вернуть тебе каждое не сказанное вовремя слово». – Ребята, я, безусловно, рада вашему знакомству, но Кэр, пойдём скорее, нас ждут, – тебя подхватывают за локоть и уводят к ступенькам крыльца. Ты оборачиваешься, поднимаясь по ним, и машешь рукой на прощание. Я машу в ответ, не в силах сдержать глупую улыбку в пол-лица. Да что со мной?! Разворачиваюсь и бегу к парням на стадионе. Припрыгивая, как последний идиот! Хотя, что я гадаю причине своего состояния, мой первый гол новому другу – это вовсе не шутки. Что, не повод для счастья? «Я люблю тебя, Дуг. Так сильно, что, пожалуй, даже ты не найдёшь красочных фраз, чтобы описать, как именно.

С надеждой в скором времени сказать всё это вслух, твоя глупая, но наконец прозревшая подруга Кэр»

Дождь довольно давно прекратил моросить, но, кажется, он не успел высохнуть. На моём лице остались пару капель. Неужели. Кажется, я начинаю таять, как мороженое в жаркий полдень. Что вообще за глупые сравнения?! Ну да, это всё мой первый гол Дику, он, не иначе. Тру ладонями лицо в попытках взбодриться. Приподнимаюсь, выхожу из твоего дома, не забывая термос и бумажный свёрток. И очередной кусочек собственного, с трудом склеенного сердца. С тем письмом оно разлетелось миллионами частиц. Помню, как с усердием склеивал их, как мозаику, смехом Нилы и крепкими объятиями Майка. И твоими поцелуями и улыбками каждую ночь, в тяжёлых, но долгожданных, каждый бесконечно долгий и пустой день, снах ближайшие полгода со дня твоей смерти. А сейчас дарю тебе их снова каждую встречу. Целого сердца слишком много для меня одного. Медленно поднимаюсь по склону в сторону парковки, не смея обернуться. Помнишь, я обещал сказать слова, посвящённые тебе? Я сдерживаю это обещание. Закрываю глаза и проговариваю про себя давно заученные строки после бессчётного количества свиданий в твоём новом доме. “Потрясающая жена, умница-дочка, прекрасная мама, верная подруга, любимица детей и музыкальных гурманов, талантливый финансист и невероятная красавица, волшебная в своей доброте и невероятном свете души, настоящий ангел, сошедший на землю и радующий всех нас каждый день своей жизни, Кэрлин Манно, 1989-2010”. Снова не могу побороть себя, как и в день нашего знакомства. Поворачиваюсь к кладбищу и глазами нахожу калитку с вашими могилами. Я готов. Теперь, наконец, скажу слова, так и не посвящённые тебе при жизни. А так хочется прокричать, словно в попытках быть услышанным тобой. – Кэрлин Манно, я бесконечно люблю тебя. И уже очень давно. Пожалуй, с того первого взгляда твоих морей. С того первого утопления в их глубинах. Пятнадцать лет ты живёшь в моём сердце, и это далеко не предел. Знаю, мы так долго и отчаянно ждали друг друга, но, милая, я прошу тебя подождать ещё немного. И когда я поднимусь наверх, к тебе на небеса, обещаю восполнить каждый наш потерянный год. И, наконец, признаться в своих чувствах, глядя и, в очередной раз, утопая в этих манящих морских глазах. Я сделаю всё, чтобы снова не упустить тебя. Только дождись меня. Прошу. Мурашки пробегают по всему телу при последнем слове признания. Как оказалось просто это сделать. Боже, и чем я только занимался эти десять лет, что знаком с тобой?! Почему не сделал этого раньше, настоящий трус! С остервенением прибавляю шаг, почти добираясь до вершины холма, желая скрыться от сожаления, накатывающего волнами одна сильнее другой. Перед тем, как делаю последний шаг, разделяющий меня и тебя в поле видимости, разворачиваюсь, подчиняясь неожиданному порыву. Из дымки тумана и серых туч прямо на глазах пробиваются пока ещё нерешительные лучи осеннего солнца, понемногу осветляя всё вокруг. Лучи мягко проходятся по лицу, щекоча кожу и на секунду ослепляя ярким теплом. Прямо как твоя улыбка. Та самая, что вела и ведёт меня к причалу через штормы и штили жизни. Спасибо за неё. Я так надеялся, что ты услышишь меня, Кэр. Не сомневаюсь, это твоя улыбка согласия. Знаешь… …я всё-таки рискну и пройдусь босиком по лиственному ковру. Тут же скидываю ботинки, беру их на абордаж и бегу, что есть силы, к началу нового дня. Ты ведь проследишь за своим дурачиной Дугласом?