Аморальные уроды

Никто не корень наших общих бед, Нельзя списать породу на природу Моральности в уродстве места нет, Мы двое - аморальные уроды.

Она меня всегда с ума сводила. Не как приятный аромат или скольжение по нежной и прохладной глади шелка, скорей как скрежет камнем по стеклу, как трение песчинок между пальцев, как дождь с грозой в первый весенний день. Но вместе с тем из всех, кто был со мною рядом, ее одну я мог просто любить. И в столкновении двоих противоречий, я не терялся, я приобретал и власть над ней, и кандалы себе на шею, сковавшие меня пленительной свободой любить и быть любимым не чистой искренней любовью, а жгучей смесью обожания, отчаянья и нависавшей, как дамоклов меч над головой, неотвратимостью потери. В момент признания присутствуя любви, я тут же стал ее терять, неумолимо и стремительно. Как гладкий шелк струится между пальцев, как осыпаются на дно часов мельчайшие песчинки, как ливень поглощается землей в первый весенний день, а ты стоишь и просто, молча, созерцаешь неизбежность. Десять столетий стерли из памяти детали того дня, который стал началом моей мучительной потери, но в день последний, в его ежовые объятья, я погружаюсь так легко, как в озеро мельчайшей глубины с прозрачною стоячею водою. Утро. Предположительно весна. Полсон, Озерный округ, штат Монтана. Двухэтажный бутовый особняк с отделкой из речного камня в переулке бухты Гринд на Волчьем мысе озера Глупцов. Столовая на первом этаже. Неблагочестивое семейство из трех персон собралось за обеденным столом. - Не барабань. - А я не барабаню. Тук-тук-тук. Нервическая дробь тончайших, но тяжелых пальцев по чуть шершавой столешнице из грубого дубового массива сводит с ума. - Ребекка! - Не ори. Тук-тук-тук-тук. У дроби нет мотива. Она просто нарочно сидит и сводит меня пальцами с ума. - Я тебе руку оторву! - Было. Примерно 300 лет тому назад. Как видишь сам, отлично приросла обратно. Перед сестрой стоят ненужные столовые приборы, никто из нас давно не ест обычной человеческой еды. Да и прекрасные манеры не сильная фамильная черта, скорее уж приобретенный стиль. Когда ты на приеме короля, будь добр отличить вилку для рыбы от вилочки для торта. Не для почтения его чванливого высочества, его коротенькая жизнь - лишь миг, пронесшийся перед твоим усталым взором, скорее уж для эстетической услады своего собственного эго. Но всякая привычка с течением веков становится твоей второй натурой. И каждый наш совместный прием пищи [здесь мы читаем "распитие свежайшей крови от радостных внушенных добровольцев"] как ритуал - проходит за обеденным столом с изящной полной сервировкой. Мне хочется метнуть в нее ножом для масла, но у Ребекки быстрота реакции не уступает моей собственной, а значит, через секунду нож, схваченный без усилий на лету, будет перенаправлен в мою сторону, и проще сразу воткнуть его себе в плечо или грудную клетку. - Ребекка, будь добра, останови эту игру на наших нервах. Мой старший брат имеет над ней власть. Не ту, что у меня, иную. Без силы, без враждебности и без жестоких колких слов, он добивается невероятных результатов, которым я завидую как рыболов с пустым садком завидует соседскому улову. Движенье пальцев тут же замирает, от дроби остается только раздражающий фантомный шум в звенящей голове, а тишина, повисшая в столовой, кажется тусклой и унылой пыльной шторой, закрывшей яркое окно с видом на солнечную летнюю лужайку. - Спасибо, дорогая. Какие на сегодня планы? Ребекка улыбается Эллайдже и мой фантомный шум в ушах сменяется подлинным шумом, бурлящей злостью, крови, такой и мертвой, и живой одновременно. - Немного поохочусь. - На платья в новом молле? Она буравит меня взглядом. Знаю-знаю, дорогая, я - заноза. Можешь сама в себя воткнуть ту вилку, что крутится сейчас в твоей руке. - На платья тоже, Ник, тем более что я прекрасно помню номер твоей кредитной карты. В нашей семье за все свои слова нужно платить, а деньги не такая уж и дорогая плата. - Никлаус, а что ждать от тебя сегодня? Потоки крови по центральным улицам, или опять тихонечко утопишь мэра города в фонтане? - Мэр этой утопически прекрасной деревни меня, пока, ничем не огорчает. Моя улыбка как оскал у барракуды, может стать вашей первой и последней милостью от первородного гибрида. - День только начался, у мэра есть все шансы расстроить Ника чем-нибудь ужасным до обеда и стать его холодною закуской. - Спасибо за доверие, сестренка. Твоя любовь согреет мое сердце. Хм-м-м. Легкое "хм-м-м" Ребекки после слов о моем сердце, оно звучит так резко и обидно, но я лишь шире улыбаюсь, скрываясь за застывшею улыбкой как за непрошибаемым барьером из безразличия, осознания собственного превосходства и одновременного снисхождения к ее девичьей слабости. Но правда прячется под этим панцирем, как мягкое и беззащитное пузо ежа в клубке его топорщащихся игл: твои сверхточные удары все так же ранят, глупая сестренка. - То место, где когда-то по легендам могло бы биться твое сердце, давно сдается в субаренду за, в общем-то, умеренную плату, и там могла бы быть ваша реклама. Ребекка ловко передразнивает общий глупый слоган всех рекламных корпораций, умышленно не замечая холодного огня в моих глазах, застывших взглядом на ее лице, как застывает на мгновенье острие клинка, готового пробить ее холодное враждебное мне сердце. - Ребекка, будет. Эллайджа одним словом унимает задор в речах Ребекки, он хорошо обучен в распознавании холодного огня. Я медленно перевожу взгляд на него, но брат непроницаем. Без отвращения, но и без тени от былой улыбки, он отвечает на мой вызов тем невозмутимым спокойствием, которого мне в жизни не достигнуть. Как говорил отец Эллайджи и Ребекки приемному ублюдку, то есть мне, "в тебе всегда срабатывает импульс, который никогда не даст тебе достигнуть даже подножия величия успеха, ты был рожден, чтобы бесславно проиграть". И сколько раз не прокрути в воспоминаниях прекрасную минуту, когда последний уцелевший кол из, подарившего нам вечность на земле, белого дуба пробивает то место, где могло бы биться сердце Майкла, его слова сжигают изнутри все с той же силой исполинского адова огня. Ребекка была копиею Майкла: все та же моя жажда получить в ее лице хотя бы каплю искреннего чувства, ее все то же мрачное холодное призрение в ответ. Ребекка Майклсон, любившая меня, была убита сотни лет тому назад своим отцом. Он отнял у нее живое и трепещущее сердце, взамен оставив лишь краеугольный камень, под чьим давлением за сотни лет скитаний в глазах младшей сестры Ребекки я медленно, но очень верно стал ненавистным ей бездушным монстром, стал образом из слов ее отца. - Мне стало скучно, я ушла. Ребекка вышла из столовой обычной человеческой походкой. - Никлаус, будь к ней добр, она твоя сестра. Эллайджа неспешно потягивает из невысокого пузатого коньячного бокала густую темно-бордовую жижу - кровь третьей группы резус-фактор положительный. Наш положительный Эллайджа столь щепетилен в незначительных деталях. - Как будто мне не все равно. Я покидаю комнату со скоростью вампира и не могу, не должен был, услышать последних грустных слов Эллайджи, с укором брошенных мне вслед. - Как будто я не замечаю, насколько тебе, брат, не все равно.