Аморальные уроды

Если вдавить педаль газа в пол машины и пронестись по автостраде со скоростью двухсот пятидесяти километров в час хотя бы четыре минуты, а после с той же силой надавить на тормоз, то можно пролететь над этой самой автострадой от 500 до 800 прекрасных метров, наполненных воздушными кульбитами и выбросом адреналина в застывшую навечно в жилах кровь. Я проверяла. Много-много раз. Ник будет зол, потом немножко поорет, потом подарит новую машину, которую я тоже разобью. Наш с ним порочный круг такой безумно круглый и порочный, что как-то и не сразу замечаешь всего обилия острых углов, надежно вписанных в него. И если грешникам должно гореть в аду, то мы, как обреченные на бесконечность бытия, предусмотрительно решили обустроить себе свой собственный семейный ад. И даже когда я сровняю педаль газа с полом, а после ею же проткну стальное дно машины, то после всех адреналиновых кульбитов, я все равно проснусь в аду на трех персон без права на пересмотрение приговора, который вынесли мне, в общем-то, авансом столетия тому назад. Не то, чтобы потом я полностью не оправдала его великую жестокость. Или не совершила длинного ряда отвратительных поступков, которым наказание не только окупилось, но даже сделалось слегка не релевантным общему объему преступлений. Я, пожирательница жизни, лишена всеобщего кошмара всех земных существ - идущей после точки в эпилоге освободительной, прощающей все смерти. Нет, я точно не мечтаю умереть, не исписала нервно свой дневник как эмо-гот кривыми фразами "как я хочу подохнуть", я даже поборолась бы за жизнь, нависни надо мной реальная угроза, но вместе с тем нельзя не оценить сарказма бесконечности, в котором только ты - бессменная константа. Когда-то я хотела полюбить. Душой, пусть даже через тело, но только ею, моею, чистою тогда, душой ребенка. И я сказала об этом вслух единственному человеку, который в тот момент меня любил. Никлаус, весь в багровых свежих синяках и старых выцветших до желтизны кровоподтеках, услышал это и зашелся злобным смехом: "Отец найдет тебе прекрасного мужчину, такого же доброго и чуткого как и он сам или даже еще чуть-чуть получше". В моих руках застыла тряпица, которой я легонько отирала раны брата – все новые и новые следы безжалостной отцовской нелюбви. Тогда я остро захотела смерти мужу, который, в сущности, не существуя, одной гипотетичностью своей нес боль и страх, отчаяние и злобу. Когда перед тобою стоят одновременно жертва и палач - нельзя любить обоих сразу, нужно скрепить взволнованное сердце и сделать выбор. И если жизнь твоя безмерно коротка, то ты, как правило, уже не успеваешь задуматься о правильности принятых решений. В тот день мне оставалось жить не дольше 20-ти быстротекущих лет. В 10 веке от рождения Христа жизнь не тянулась долгой канителью, и в 40 лет ты был уже старик, которому в лопатки дышит дух могильный. Я так легко и без сомнений избрала сторону невинной жертвы – брата, который вот он - кровь и боль - сидит передо мной. Но если в жизни есть цена за все плохое, то и к хорошему судьба прибила ценник, не сомневайтесь. Ценой моей любви к Никлаусу стала растущая в нем злоба. Чем ближе я хотела подобраться к его душе, тем жестче становилась хватка его железных, прямо вытянутых рук, державших между нами расстоянье. Преодолеть которое - лишь миг (в теории), в калейдоскопе лет ставший непреодолимой вечностью (по факту). И как бы громко не кричала я "люби меня! я выбрала тебя! я выберу тебя! люби меня, прошу! ведь я же умираю! не от клинка отца, не от лучей терзающего тело солнца, нет от вербеновой настойки на крови! от тишины и одиночества, когда ты - рядом! я умираю на твоих глазах! смотри!" Но Ник, он не смотрел. Мой выбор стал моим же собственным проклятьем. И по дорожке наилучших побуждений я прошагала в клетку тьмы и тишины. Когда ломаются под силою давления и крошатся на части плоские и трубчатые кости, ты просто ждешь, когда они срастутся вновь. Когда под грузом одиночества и страха ломается твоя душа, то ген вампира здесь решительно бессилен. У сломанной души нет шанса на перерожденье. Мне следовало все это принять с безропотностью и смиреньем, но как же я хотела видеть в жизни шанс. Пусть даже тенью тени на, ускользающем при приближении, далеком горизонте. Я начала искать подобие моим разрушенным мечтам, замену тому светлому прекрасному фантому - мужчине, который должен был лелеять мою душу, теперь окрашенную в темные кровавые тона. Мужчину, которого я без сомнений и зазрения совести отринула вначале, чтобы потом вот так отчаянно искать в толпе безликих смертных на оживленной итальянской площади в 1114 году. Насмешкою судьбы мне выпал не прекрасный добрый принц, а жаждущий бесследно истребить мой род и вид Охотник. От трещины в душе пошли лучи, секущие все глубже, все больней. Никлаус сотрясал меня в медвежьей хватке, я исступительно рыдала, а стояло смеяться, заливаться хохотом, заставить брата испугаться и отпрянуть от меня как от чумной, как от заразной сумасшествием и саморазрушением. Жизнь потекла по руслу из потерь. Я полюбила, Ник его убил, какая-то забавная игра для двоих бездушных и умалишенных. Любить стало непозволительною вольностью, от прежней, безвозвратно исчезающей меня, осталось только тело без души, и я искала утешенья тела. Но даже эту каплю утешенья слепая злоба брата рвала из моих рук с завидным постоянством. Бороться не хватало сил, и я сдалась. Если вам скажут, что после любви приходит безразличье, рассмейтесь идиоту в его глупое лицо. Смерть любви - это всегда знамение рожденья монстра о семью головах, из пасти каждой из которых рвется наружу огонь, имя которому - ненависть. И в тишине разрушенной души я завопила "я ненавижу тебя Ник! да будь ты проклят! будь ты проклят! слышишь!" Смешно сказать, но он меня услышал. Вот что мне стоило кричать в самом начале, а я, наивная, молила о любви. Наша игра резко сменила вектор: все, что любит Ник - я должна всенепременно растоптать, смешать с землей и тут же вырвать с корнем. Когда он полюбил Петрову, ей жизни было бы полдня, если бы не наш старший брат Эллайджа, его обидеть было выше моих сил, он невиновен в нашей с Ником отравляющей вендетте. Но Петрова ловко утерла Нику нос, и трещины в душе победно засияли - получи! Жизнь понеслась вперед на двух резвых конях: взаимных истязаниях и сладости страдания другого. В Чикаго все достигло апогея, и схватка двух безумцев в один миг переросла в открытую войну. Любила ли я Стефана? Едва ли, он утешением тела-то был слабым, не то, что подходящим материалом для реконструкции руин души. Но я сказала Нику сладкое "прощай!", чтобы ударить побольнее, чтобы последнее из его рук отнять, чтобы лишить его самого удовольствия играть в жестокие расправы с призрачным образом давно исчезнувшей меня. И проиграла. Клинок вошел под ребра с быстротой вспышки на небе, несущей утешительный покой и избавление от общества постылого мне Ника. Я падала куда-то глубоко и вместе с тем стремительно спасалась от той, засасывающей нас, как зыбучие пески болвана-странника, пучины, что вся моя семья звала, да и сейчас зовет зачем-то, жизнью. Я, так или иначе, ускользала из рук безумца-брата, а слезы на его глазах были моим подарком на прощанье. Лежать в гробу было легко: немного скуки, тишина и темнота - моя обычная земная жизнь последних 200 лет или чуть дольше. Когда он вынул свой кинжал, когда охранник был иссушен мной до дна и повалился на пол скучнейшим мертвым телом, я аккуратно взяла в руки, лежавший возле гроба, острый клин, торчавший из моей груди Бог знает сколько лет. И тут же шикнула от боли. На указательном пальце левой руки быстро набралась капля крови, но ранка, породившая ее, уже успешно затянулась. Размазав кровь по острою кинжала, я улыбнулась, как и подобает сумасшедшей, чтобы потом, вонзив этот клинок в грудь брата, перевести нашу опасную игру на совершенно новый уровень порочности неразрушимого cвязующего круга. Жизнь продолжается в чудесном захолустном городке, в прелестном домике [огромный особняк на 8 пустых спален и 10,5 не нужных никому из нас уборных] среди поросших хвойными лесами Скалистых гор. Ну, где еще прикажете влачить размеренное существование троим скучающим вампирам, как не на легендарной "плохой земле" Монтаны? Мой новый скоростной режим по жизни - "прелесть какая дурочка" - немного тяготит своим тоскливейшим однообразием, зато можно безбожно бить машины и разорять счета на глупые наряды в шопинг-молле, любые развлечения уместны в этом земном аду на три персоны. Я улыбаюсь, как когда-то у распахнутого гроба на складе «Города ветров», и одним толчком ноги вжимаю педаль газа в пол, чтоб сосчитав до 240, нажать на тормоз и смотреть, как мир за ветровым стеклом машины стремительно вращается вокруг меня одной.