Человек, который любил Джона Ватсона.

« Убей меня, накрытый черным халатом. Воспитай мое тело запахом страха. Тебе это надо? Тебе этого мало? Убей меня...» Пахло пылью – это был запах мела и пепла, истлевшей ткани, книжных страниц, сухого дерева… Где-то капала вода. Гулкие удары капель о какую-то металлическую поверхность безумно раздражали, но я терпел. - Андерсон, Вы были не правы, - прошептал я. - Вы были абсолютно не правы. - Мммм, - ответил Андерсон, мотая головой. Я улыбнулся. Трудновато стало возражать с кляпом во рту, верно? - Вы сами дилетант, мой дорогой Андерсон, - я провел по волосам пленника самыми кончиками пальцев, затянутых в тонкие латексные перчатки. Тот в ужасе попытался отшатнуться, но веревки не позволили – крепкие узлы всегда неплохо мне удавались, ты знаешь. Где-то капала вода. Гулкие металлические удары капель в голове. Ненавижу монотонные звуки, даже не могу спать в одной комнате с часами. Хотя именно к каплям у меня неприязнь особая, личная… Тиканье, капли… Андерсон, привязанный за руки и за ноги к старым строительным лесам… - Итак, мой безнадежный друг, - продолжил я, поборов ненужное раздражение, - не далее, как вчера Вы позволили себе дурно отзываться об одном нашем общем знакомом, не так ли? Ну, не мычите так жалобно, мы оба знаем, о ком идет речь. Я аккуратно протер скальпель спиртом. Не то, чтобы у Андерсона были шансы дожить до заражения, но я слишком люблю чистоту и точность, чтобы не сделать этого. - Дилетант – так Вы сказали? – я медленно – так медленно, как только мог, как только позволяли эти проклятые богом капли, провел лезвием по щеке собеседника. Тот вздрогнул и забился в веревках скорее от неожиданности, чем от боли – повязка на глазах лишила его возможности лицезреть приготовления. Может, стоило оставить глаза открытыми. Было бы забавно наблюдать, как это ничтожество дрожит от страха, ведь он должен недурно разбираться в тех инструментах, что я для него принес. Впрочем, меня никогда не развлекали ненужные истерики. Все эти дурацкие метания, дурацкие крики… Невозможность понять, что с тобой сделают в следующую секунду, необходимость страдать молча – вот что делало муку еще более невыносимой и тошной, я знаю это, как никто другой. Кровь потекла из пореза тонкой струйкой – я в который раз ощутил необоснованное желание попробовать ее на вкус, но мысль о нестерильности предмета всегда меня останавливала. Кроме, разве что, того раза, когда мы… Я оборвал воспоминание – позже будем мечтать об этом, незачем пятнать светлые мысли таким грязным делом. Грязь... Поразительно, сколько всякой заразы может скрываться в крохотной капельке крови. Впрочем, кровь такого, как Андерсон, заражена, даже когда в ней нет инфекции. Заражена мерзкой завистью, снобизмом, буквально пропитана убожеством... Он разлагается изнутри, это почти уже видно невооруженным глазом. Пожалуй, я даже окажу услугу, избавив детектива от грязи, что течет по его венам. Я вытащил кляп – пусть выскажется, прежде чем я начну. Может, хоть ненадолго заглушит чертову воду. - Ты…, - выдохнул Андерсон. - Я узнал тебя! Чертов псих! Так и знал, что не услышу ничего умного. - Ах, ну да, - протянул я. - «Чертов псих» - тоже звучало вчера… Гнев на мгновение захлестнул меня. Пальцы сжались на рукоятке, капли в голове достигли крещендо – резкий нажим, брызнула кровь, детектив сорвался на визг, больно хлестнувший по ушам… Я на секунду испугался, не убил ли эту падаль ненароком раньше времени, но лезвие только прошило щеку под скуловой дугой, уткнувшись в твердую поверхность десны. Я медленно удалил скальпель, пообещав себе больше так не раздражаться. - Мое лицо!!! Мое лицооо!!! – голосил Андерсон, плюясь кровью, и я отвесил ему пощечину. - Ничего не случится с твоей мерзкой рожей, - процедил я, наблюдая, как алая жидкость стекает за воротник, и опять борясь с желанием попробовать немного. Вечно меня тянет на всякую дрянь… Кровь пенилась на его губах, и мне поневоле вспоминалось, как я сцеловывал ее с твоих, желанных, божественных… - За что? Умоляю, скажи, за что! Я ничего плохого не сделал! – заныл ублюдок, повисая на веревках. - За что? – усмехнулся я. - Ты серьезно? Ты посмел оскорблять человека, рядом с которым даже стоять не достоин! - Ты… Тебе нужна помощь, понимаешь? - Нет. Теперь помощь нужна тебе, дорогой мой Андерсон, - как же он меня бесит… Думаю, начнем с иголок. Иголки - это славно, иголки – это классика. - Пожалуйста, нет! Не делай мне больно, неет! – верещал он, извиваясь, когда я медленно ввел тонкую инъекционную иглу (да, стерильную и одноразовую) ему под ноготь, а потом началось волшебство. Моя любимая часть – узкая темно-красная полоска появилась под ногтем, стала расползаться, прорисовывая хрупкие сосуды ложа, а потом ее четкий контур смазался, и я вытащил иголку. Знаешь, у него удивительно неизящные руки – никакого простора воображению… - Дилетант, подумать только, - бормотал я, кусая нижнюю губу, - а ты? У тебя ведь не вызвало ни малейшего отторжения, что тебе назначили встречу на заброшенном заводе? Ни капельки, правда, друг мой? Милый добрый я, безобидный псих… По щекам Андерсона катились слезы, а меня разбирал идиотский смех, который я сдерживал из последних сил. Это только в фильмах убийцы хохочут, запрокинув голову. В жизни это будет совсем глупо выглядеть. Я не злодей. Мир просто нужно чистить от грязи. Ты должен жить в чистом мире – мире тех, кто тебя достоин. Кому-то следовало рано или поздно этим заняться. Почему бы не мне. - Перестань, - рыдал пленник. - Мне больно! - Тебе еще совсем не больно. Самое интересное впереди…

***

- Раз, - сказал я. Хруст. Андерсон вскрикнул. - Два, - продолжил я. Хруст. - Нет, пожа… Аааа! - Три, - безжалостно произнес я. Хруст. Андерсон только жалобно скулил. - Давай, скажи, - подначивал я. - На твоих пальцах еще много целых фаланг… - Не нааадо! - Четыре, - теряя терпение, напомнил я. И сделал небольшую паузу. Он весь напрягся в ожидании новой боли, но ее все не было, не было… Его трясло. Он так хотел верить, что это была просто угроза… Почти поверил, когда клещи снова фатально сжались, и проксимальная фаланга среднего пальца разломилась пополам, словно сухая ветка. «Поразительно, каким сильным я могу быть, когда зол», - подумалось мне как-то отстраненно. - Хорошо, я скажу, скажу, только не надо больше, я скажу… Шерлок Холмс – гений, я лишь жалкая дешевка по сравнению с его великолепным интеллектом, - скороговоркой пробормотал он и замер, ожидая реакции. Представляю, как бы ты смеялся – больше надо мной, чем над ним. Сказал бы, что мстить глупо, и ничуть не оскорбился бы вздору, который нес этот напыщенный болван. Но я слабый человек, я не умею быть таким великодушным. - Правильно, - одобрил я, и Андерсон расслабился. - Только чувства маловато. Клещи снова сжались на хрупкой косточке…

***

Я снова принялся потирать шею в том месте, где сегодня с утра ее касался воротник свитера. Ненавижу свитера, даже самые мягкие, - какой-нибудь волосок шерсти, какая-нибудь ниточка синтетики обязательно выскользнет и начнет раздражать. Но свитера приходилось носить, они были важной частью моего образа. Мне стоило непредставимых усилий не реагировать на них при тебе, не морщиться от монотонных звуков – ты бы, конечно, заметил. Ты бы все понял обо мне. Кстати, о монотонных звуках. - Прекрати скулить, раздражает, - я дал Андерсону пинка, но тот был слишком занят своими несчастными косточками. - Перестань выть, кому говорю! В мире, где существуют пальцы Шерлока, обрубки вроде твоих даже не жалко ломать. Ты хоть раз касался его, скажи мне? - Нет, что ты! Нет! Ни разу! - с подобострастной радостью бормотал пленник, счастливый тем, что может хоть как-то мне угодить. Как причудливо меняется мир – еще вчера он с презрением отзывался о тебе, а сейчас лебезит передо мной, куда более ничтожным человеком… - Я, знаешь ли, веду записи, - удачно скопировав свои обычные интонации, напомнил я. - Итак, что тут у нас... Я перелистывал воображаемый блокнот, забыв, что ничтожество меня не видит. Вода капала в голове. - «Семнадцатое мая: Андерсон смахнул несуществующую пылинку с плеча Шерлока», - процитировал я; он переменился в лице. - «Девятнадцатое сентября: Андерсон тыльной стороной ладони оттеснил Шерлока от микроскопа», - ублюдок становился все бледнее, понимая, куда я клоню. - «Пятое ноября: Андерсон похлопал Шерлока по плечу»… Итак, друг мой, Вы солгали. Вы касались его. Это очень нехорошо для Вас. - Нет, я не хотел! Я просто забыл! Иногда я тоже хотел бы забыть твои прикосновения, вернуться в то время, когда моя жизнь текла размеренно, полная скучных и убогих людей с их предсказуемыми реакциями, такая управляемая, такая пустая… В ту, прошлую жизнь, когда кошмарные сны были единственной вещью, которую я не мог контролировать… Но теперь пути назад нет. Я слишком привык к достойному противнику. К хорошему быстро привыкаешь. Однако то, что мы с тобой живем по разные стороны закона, не дает права всякому отребью оскорблять тебя в моем присутствии. - Итак, дорогой Андерсон… Как вы считаете, какая часть тела у человека самая ненужная?

***

Ты бы удивился, узнав, что меня никогда не дразнили в школе. Я был странным, одиноким, щуплым, носил длинные волосы – идеальная мишень, но никто так и не осмелился. Это удивительное свойство детей – они чувствуют угрозу на подсознательном уровне. От взрослых - не всегда, но обязательно от сверстников. Я уже был способен на убийство – сам не знал, но они понимали это инстинктивно. Классу к шестому интеллектуальная пропасть между мной и большинством других учеников школы достигла достаточных масштабов, чтобы начать ими манипулировать. Я легко находил их слабости, их зависти, их маленькие глупые тайны… Забавно, должно быть, выглядело – невысокий угрюмый мальчик с длинной челкой, за которым по пятам ходит пара внушительных шкафов-старшеклассников. Иногда я ради развлечения натравливал их на кого-нибудь и наблюдал, как постепенно нарастает жестокость, как они забывают о том, что их заставили, что не имеют ничего против этого человека… Я называл это «охота-с-собаками». Мне иногда жаль, что меня не было в той школе, где учился ты. Я бы не позволил над тобой издеваться. Никому, даже самому себе. Другое дело - над Андерсоном. Каюсь, я увлекся. Вообще, меня давно привлекала ампутация. Когда пила медленно вспарывала кожу, когда он мычал, давясь кляпом (ну, не слушать же его весь день, в самом деле), когда кровь пульсирующей струей вытекала из раны (правда, не так бодро, как хотелось бы, но без жгута он бы умер раньше времени), когда лезвие погружалось в мышцы, преодолевало скользкое сопротивление надкостницы, врезалось в кость… Можно ли было остановиться? В наушниках орала музыка, чтоб заглушить мерзкий звук распиливаемой кости: «Убей меня и выверни наизнанку, Я пуст и сам собой заброшен»… Кровь заливала мои руки, я чувствовал ее жар даже сквозь перчатки. «Инстинкты на коже, запахи тел, стекла во рту, Я не верю даже себе»… Палец повис на тонком лоскутке кожи. «Убей меня, накрытый черным халатом, Воспитай мое тело запахом страха». Я не услышал звука, с которым отрубленная часть упала в эмалированный таз. К отделившимся частям я не испытывал ни малейшего интереса. «Тебе это надо? Тебе этого мало? Убей меня»… Я прижег рану. Глаза Андерсона закатились, он обмяк на веревках. Ай-ай-ай, рановато ты выключился, приятель. Я остановил музыку, вернувшись к проклятой капели, поднялся, сдерживая желание вытереть пот со лба окровавленной рукой, и проверил у него пульс. На шее остался отпечаток. Ничего, бьется - жить будет. Сменил перчатки, сбросил грязные в таз для отходов по соседству с обрубком, достал один из заготовленных заранее шприц-тюбиков и вколол пленнику, разумеется, протерев предварительно место укола – ничего не могу с собой поделать. Сердце забилось чаще, Андерсон открыл глаза и тут же замычал от боли. - Больно, что же поделать, - вздохнул я, - Но ты не был достоин касаться его. Правда? Андерсон изо всех сил закивал головой, подтверждая этим мелким подхалимажем упомянутую недостойность. - Давай с тобой сыграем в игру, - предложил я, покручивая пустой шприц в руке. - Я отрежу тебе все пальцы на ногах… А если ты это переживешь, отпущу на все четыре стороны. Разумеется, мы договоримся, что ты не знаешь, кто над тобой издевался. Годится? Андерсон согласно замычал. Захотелось дать ему пощечину. Мерзок, эталонно мерзок. Даже при мысли, что он находился в одном помещении с тобой, бросает в дрожь. Хочется продезинфицировать каждый сантиметр твоей кожи – возможно, я вскоре займусь чем-то подобным. Когда капли снова стали навязчивым гулом стучать в голове, я включил плеер, опасаясь, что не смогу контролировать свою реакцию. Наушники, конечно, выпадают то и дело, и я порядком перемазался, поправляя их, но сама мысль о музыке вслух в присутствии другого человека претит мне – это отвратительное бескультурье, и ничто его не оправдывает, даже когда речь идет всего лишь о жалком Андерсоне. Эх, грязновато получается… Давненько я не убивал собственноручно… Ничего, я приведу все в идеальный порядок, даже ты не сможешь найти ни одной улики. Однажды я даже приводил тебя на место одного из моих убийств – туда, где я прикончил глупую сучку Адлер – но даже твой въедливый ум не узнал в милой беседке посреди парка место преступления. Итак, какой палец будет следующим?

***

Когда я впервые увидел тебя, меня словно током ударило. Твои глаза, твои скулы, твои ключицы, твоя белая кожа, твои прекрасные руки… Ты был в наркотическом опьянении и даже не осознавал моего присутствия, я же сразу понял, что хочу тебя. Тогда ты не был для меня «великим сыщиком» - просто «парнем-под-кайфом», младшим братишкой великого и ужасного Майкрофта Холмса… Чудесного, доброго старины Майкрофта, такого предсказуемого, так стиснутого политическими рамками, что провоцировать его было одно удовольствие. Симулировать теракты мне тогда надоело, поэтому я подумывал ущипнуть его за место побольнее… Но споткнулся о тебя и застрял. Застрял, когда осознал, что ты, сукин сын, даже под кайфом не ведешь себя так, как я рассчитывал. С того памятного вечера ты вышел для меня на первый план. Я потерял покой, потерял интерес ко всему, что не связано с тобой… Я подбирался к тебе, словно хищник… - Доброе утро, Вьетнам! Эй, Андерсон, не спи, - проорал я, расталкивая пленника. - Пальцы закончились! Я осторожно вытащил кляп из мертвенно-бледных губ. Капала вода. - Отпусти меня, пжа… Пожалуйста, - заплетающимся языком проговорил он. - Ты обещал… - Какой ты скучный тип, - протянул я, поглаживая свою шею и пытаясь отодвинуть от нее воротник. - «Обещал» – это все такие условности… - Нет! – выкрикнул он. - Ты обещал, обещал, обещал!!!! Ты же сказал: пальцы - и всё!!! Я врезал ему от души, целясь в раненную щеку. - Ты забыл, кто хозяин положения? Всё будет, когда я скажу! Я подошел к дальнему окну, ощетинившемуся осколками, и, стараясь не показываться в проеме, вытащил небольшой кусок стекла, после чего вернулся к моему связанному приятелю. Стекло полетело на пол, который я заботливо вымыл и покрыл полиэтиленом перед экзекуцией. Я растер получившиеся кусочки ботинком до совсем мелких, а потом аккуратно собрал их с пола в спиртовую салфетку. - Итак, друг мой, вернемся к ответственности за свои слова. Советую не глотать…

***

Я отстраненно наблюдал, как Андерсон захлебывается кровью, пытаясь как-то избавиться от клейкой ленты и выплюнуть осколки, хотя в его положении разумнее было бы поменьше двигаться. Я ощущал умиротворение, сходное с тем, которое испытывал, когда убивал своих родителей. Тогда все было менее красочно – их я медленно травил, однако зрелище постепенного угасания этих немолодых ублюдков, не понявших разницы между гением и психопатом, доставляло мне такое же спокойное наслаждение, чувство правильности происходящего. Пахло металлом и спиртом… Капала вода… Я наблюдал за Андерсоном, он извивался от боли… Мне было спокойно… А вода капала… Все капала… Нет! Только не сейчас, пожалуйста, только не… Поздно. Накрыло. … Проволока врезается в запястья – я почти не чувствую кистей, но те импульсы, что до меня доходят, доставляют неимоверную муку. Капает вода, кто-то кричит, где-то в непредставимой дали что-то гремит… … Капает вода. Впустую капает, а мне так хочется пить, я продал бы душу за глоток, если бы верил в подобную ересь… ... Жарко. Тяжело. Кажется, руки сейчас вывернутся из плечевых суставов, я чувствую, как растягиваются связки. Я пытаюсь балансировать, чтобы хоть немного уменьшить нагрузку… …По запястьям медленно стекает кровь – и я слизываю ее с собственной пыльной кожи… Соленая, теплая, мерзко, но ничего не могу с собой поделать… Надо быстрее – скоро все начнется сначала… А вода все капает… Капает… Капает… Я очнулся на полу у ног распятого Андерсона. Кажется, прошло всего несколько секунд, ибо он все так же давился кровью. Черт, ненавижу, когда так происходит! Конечно, я чувствую приступ заранее и стараюсь убраться подальше, если ты рядом, но, боюсь, однажды, когда какие-нибудь капли воды снова сработают в качестве триггера, мне не удастся скрыть от тебя этот досадный изъян. Мне почему-то ужасно не хочется, чтобы ты видел меня слабым… Я поднялся на ноги. Немного шатало, дыхание сбивалось, сердце пыталось выскочить из груди, но ничего, пройдет сейчас. После приступа, как всегда, ощущалось странное облегчение. Я почувствовал себя спокойнее. - Андерсон, ты как? – пробормотал я, прислоняясь к лесам и пытаясь немного отдышаться. - А, ну да, ты теперь не разговариваешь… Пленник только беззвучно заплакал, слезы пропитывали повязку. Я снял ее и впервые заглянул ему в глаза. Ужас, осуждение, мука – ни проблеска понимания. Это так характерно для моей жизни. Даже адовы стада преступников разного калибра, приходящие ко мне за консультацией – ни у кого ни малейшего проблеска. Они даже не в состоянии осознать всю гениальность и простоту моих планов – «надо делать, как велит этот человек, это у всех срабатывало». Только ты понимал, что я делаю. Пусть тебе доставляло удовольствие ломать мои конструкции – я видел затаенное в твоих глазах восхищение, и это бесконечно вдохновляло. Я впервые в жизни действительно творил, создавал изощреннейшие схемы преступлений, не упрощая, делая так, как хочется, подбрасывал их тебе, зная, что ты оценишь. Понимаешь, почему я сделал это с Андерсоном? Ты блестяще решил очередную мою изысканную головоломку, одну из любимых, в очередной раз доказал, что я не ошибся в тебе, я был так восхищен тобой – а тут это ничтожество начало говорить. Называть тебя сумасшедшим, дилетантом… Называть трусливо, за твоей спиной, прекрасно зная, что, скажи он подобное тебе в лицо, твой интеллект позволит размазать этого ублюдка, как масло по бутерброду. Я не сдержался. Понимаю, это огромный риск – убрать кого-то, кто находится так близко к тебе, да еще и сотрудника Скотланд-Ярда, но мне словно снесло крышу. Мне хотелось уничтожить эту гадину. Я поддался импульсу – мне стыдно перед тобой за это. Глаза Андерсона умоляли прекратить эту пытку, изо рта текла кровь. Мой гнев постепенно улетучивался, выветривался… Мне захотелось поскорее закончить это. Я с какой-то излишней аккуратностью оторвал серый скотч от его лица. - Все. Сейчас все закончится, - прошептал я. Он разлепил губы – изо рта выплеснулась кровь, выпало несколько осколков – и застонал, пытаясь что-то сказать. Я склонился к нему, чтобы расслышать последнее слово – видимо, было чертовски важно, раз он хочет донести это, несмотря на боль. Позволю себе капельку великодушия. - Я… - хрипел он, -Я… л… - Не понимаю, - я снова начал раздражаться. Андерсон глубоко вдохнул. Кожа его была совсем пепельной, мокрые от пота волосы липли к лицу… - Не–а-вижу Шер - ока, - наконец прошептал он неразборчиво, морщась от боли. - Не-а-вижу за о, о он ни-о-да не смо-рел в ою сто-ону. Я похолодел, словно внутри разом замерзла вся кровь. - Я вос-и-ался им, - боль в глазах, темные сгустки в уголках губ, - он ни-о-а не ви-ел меня. Он ни-о-да не бу-ет со мной… Казалось, мысль об этом причиняла Андерсону большие страдания, чем все пытки, и будь я проклят, если не понимал этого. Я дурак. Самовлюбленный дурак, который ни черта не разбирается в людях. Это нас роднит с тобой – когда эмоции окружающих оказываются хоть на миллиметр сложнее, чем обычные, просчитываемые, мы оказываемся в растерянности. Разве я мог подумать, что этот убогий любит тебя? Что его слова – не тривиальная зависть, а отчаяние отвергнутого человека? Однако теперь пути назад нет. Его нельзя оставлять в живых. Я осторожно снял Андерсона с веревок. Он уже умирал – осколки превратили его рот в кровавое месиво, он захлебывался, терял последние капли… Мы опустились на пол, я положил его голову к себе на колени – полиэтиленовый фартук неприятно зашуршал, когда на него потекли слезы и кровь. Я задумчиво гладил его окровавленные волосы. Андерсон хрипел, в его нижней губе торчал крошечный осколок стекла – это заворожило меня, такая хрупкая предсмертная красота… Поразительно, что многие люди, прожив всю жизнь в уродстве и убожестве, лишь в агонии достигают совершенства. Их стоит убивать уже ради этого. Признаться, мне иногда жаль, что родители стали моими первыми жертвами – это было приятно, но не красиво. Как любая производственная необходимость. Признаюсь, на какое-то мгновение мне даже захотелось его поцеловать. Не из сексуального влечения, Боже упаси, просто из желания соприкоснуться с прекрасным. Как тогда, в переулке у дома Ирен Адлер, когда ты попросил ударить тебя… Я случайно разбил тебе губу – будь, пожалуйста, осторожен, провоцируя меня на агрессию, я бываю несдержан. У тебя потекла кровь, ты был безупречно красив… Мы целовались до головокружения, едва не забыв, зачем пришли… У меня все свело внутри при воспоминании об этом. Нужно поскорее покончить с этим. Я осторожно приподнял голову Андерсона… Игла мягко вошла в основание шеи, зрачки расширились, дыхание сбилось, а через миг прекратилось совсем. Все. В мире стало меньше на одного человека, любившего Шерлока Холмса. Теперь грязь. Еще много грязной работы…