Икс-драбблы

«Это ещё что за леденец на ножках?» – Эрик сильно скривился, но вслух этого так и не сказал. Главным образом по той причине, что леденец на ножках, сияя неприлично широкой улыбкой, впихнул ему в руки две пачки молотого кофе. Кофе Эрик любил, а кроме бурды под названием «кофейный напиток» в местной столовой ничего не было. Впрочем, даже кофе не растопил его суровое нефтяное сердце. Главный инженер Леншерр окинул нового медика презрительным холодным взглядом и ушёл к себе. Варить кофе. «Какой я негостеприимный», – с ядовитым самодовольством думал Эрик, помешивая кофе в стеклянном стакане у себя в каморке. Нянчиться с леденцом на ножках ему не хотелось. «А ведь я сразу так и подумал, я ведь говорил: не могут нормального человека Чарльзом назвать, слишком сладко звучит», – еще более ядовито и еще более самодовольно звучала следующая мысль. «Я ведь говорил», – Эрик постоянно повторял это всем рабочим, и это всегда было знамением грядущей знатной трепки от главного инженера. Потому что он ведь говорил, а никто не сделал как следует. Он-то им всем руки из задниц повыдергивает да к плечам попришивает. Думая об этом, Эрик довольно зажмурился, делая глоток обжигающего черного кофе. На запах тут же прибежал Пьетро, резко распахнул дверь Эриковой каморки – так, что тот поперхнулся и пролил кофе на свой идеальный комбинезон. – Пьетро, – прорычал Леншерр. – Ну вот, – отпрыск тут же огорчился и поправил вечно спадающую лямку собственного комбинезона – далеко не такого идеального, как у папки. Зато с гордой блестящей нашивкой Pink Floyd, за которую давно уже отхватил, и потому считал себя вправе носить. – А мне? – учитывая, как рычал папка, вряд ли Пьетро теперь мог рассчитывать на кофе – вот и расстраивался. Эрик был очень, очень силен духом. Только это позволило ему сдержаться и не ответить сыну в рифму, как он обычно говорил своим рабочим. Хватило еще одного рыка, и Пьетро как ветром сдуло из дверного проема. Только дверца осталась покачиваться на петлях. Эрик тяжело вздохнул, глянув на себя в маленькое зеркальце, прибитое к фанерному боку хлипкого шифоньера. По груди живописно растекались коричневые пятна, кофе явно стремился повторить картину какого-нибудь абстракциониста прямо на Леншерре, превратив его из главного инженера нефтедобывающей вышки в холст. Через два дня Эрик успокоился. Кофе он уже спрятал внизу шифоньера, где стояла пустая коробка из-под рабочих ботинок. Надёжно спрятал, как мама учила. Пусть Хануку Эрик уже давно не отмечал, что-то еврейское в нем оставалось. А пока кофе был на месте, леденец на палочке Леншерра не волновал. По его расчётам – а Эрик всегда старался быть точным в них – Чарльз Ксавье должен был сбежать через неделю с половиной, не отбыв даже испытательный срок. А через пять дней Эрик стал волноваться снова. К этому времени Чарльз должен был посереть лицом и закрыться у себя в медпункте, переставлять скляночки и переписывать антибиотики – для восстановления душевного спокойствия. Только вот Чарльз всё так же ежедневно являл работникам вышки своё свежее румяное лицо и, кажется, особенных неудобств не испытывал. Больше всего Леншерра раздражал его выглаженный белый халат. Среди тёмно-синих комбинезонов он сильно выделялся и привлекал много внимания. Хотя Чарльз, наверное, в чём угодно привлекал бы внимание. К концу недели он успел запомнить имена всех рабочих, а все рабочие успели привыкнуть улыбаться Чарльзу. Эрик и за собой замечал рефлекс – сложно было не растянуть губы в ответ, когда тебе прямо в лицо так сияют улыбкой – хоть глаза прикрывай, хоть щурься. Чёртов леденец на ножках просвечивался изнутри голубыми диодными лампочками, не иначе. Больше всего Эрик опасался дня осмотра. Точнее, дня своего собственного осмотра. Его прямо передёргивало, когда он представлял, как эти голубые диоды будут внимательным взглядом ощупывать его. Каждый раз, думая об этом, Леншерр шёл заваривать себе кофе, весь в расстроенных чувствах, и даже начинал чуть громче рычать на подчинённых. Были в этом и свои плюсы: с озверевшим Эриком добыча нефти резко увеличилась. Точнее, это Эрик надеялся на своё влияние. А ну как это вечное дружелюбие медика так на всех повлияло? Стыд и позор на его высококвалифицированные инженерные седины, в таком случае. – Пьетро! – Эрик думал, что из него самого сейчас прорвётся нефтяной фонтан, так он злился. Наверное, и покраснел весь, до самой шеи. Ладони противно вспотели, и даже не было комбинезона или платка, чтобы их вытереть. Хуже и быть не могло: он стоял в одних трусах посреди крохотного медкабинета, забитого шкафчиками и холодильничками с лекарствами, раскинул руки, и мало того, что леденец на ножках его чуть ли не облизывал взглядом, так ещё и Пьетро забыл, как стучатся. А ведь Леншерр столько усилий в своё время приложил, чтобы вбить в него эту привычку. «Всё зря, всё пропало», – обречённо подумал Эрик, но рычать на сына не перестал. Так и стоял, расставив руки, и чувствовал себя как минимум распятым. Ну, или приколотой бабочкой. С одной стороны ему впивался взгляд врача – ровно между лопатками, он точно чувствовал, а с другой на него огромными глазами смотрел сын. Боялся взгляд отвести – вроде как дикому зверю в глаза смотрел. – А я эт-та-а… – протянул Пьетро, что-то пряча за спиной. Эрик узнал выглядывающий уголок музыкального диска. – Ну что же ты, проходи! – тут же заулыбался Ксавье позади Эрика. Тот плечами почувствовал легкий ветерок – это Чарльз приглашающее махнул рукой. – Стой где стоишь! – Пьетро только было двинулся в кабинет и тут же снова замер. – Будьте добры не отвлекаться от служебных обязанностей, Ксавье, – процедил Эрик, не оборачиваясь. Чарльз сзади звонко рассмеялся. – Зайди позже, ладно? – обратился он к сыну Леншерра. Тот просиял, радуясь, что наконец в голове два распоряжения перестали конфликтовать, и шустро смылся. Дверь он так и не закрыл, так что Эрику пришлось закрыть глаза и терпеть. Чтобы отвлечься, он стал вспоминать дочку. Вот чего Пьетро не сиделось в университете с сестрой? Ванда была умницей. По крайней мере, в понятии Эрика «не пробралась в вертолёт и не полетела на вышку» уже было более чем «умница». Пьетро тогда, прилетев и вывалившись из мешков и коробок, просиял: «Это я чтоб стать как папка». Из-за того, что Пьетро было нужно место в вертолёте, в тот раз вышка не досчиталась нескольких одеял, ящика с тушёнкой, а младший инженер Бартовски – посылки от жены. «Чтоб стать как папка, надо много пахать», – нехорошо сощурился тогда Эрик, и послал сына пахать, как и обещал. Правда, того это особенно не смущало. У Пьетро была феноменальная способность отлынивать от работы самыми изобретательными способами, но при этом умудряться схватывать на лету то, чему его учили. Леншерр одновременно огорчился, что не удалось проучить отпрыска, и стал тайно гордиться им. – А это у вас что? – Эрик очнулся от мыслей, когда его предплечья коснулся тёплый мягкий палец. Леншерр тут же ожил, отдёрнул руку и стал поспешно одеваться. – А вы как врач определить не можете? – язвительно осведомился он, не глядя на Чарльза. – Родинки, – радостно сообщил ему Ксавье, и Эрик закатил глаза. – У Пьетро такие же. – Я в курсе, – рявкнул Эрик, вылетая из медпункта и на ходу застёгивая комбинезон. На предплечье горело тёплое мягкое прикосновение, и Эрик заварил себе кофе вдвое крепче обычного. Через две недели Чарльз ходил по узким коридорам вышки, мурлыча под нос какую-то мелодию. Эрик – с ужасом, а Пьетро – с восторгом заметили, что это была «Young Lust». Эрик подумал, кому запрещать с кем общаться: Пьетро – с Чарльзом, или наоборот. По всему выходило, что в обоих случаях он сам будет выглядеть глупо. С другой стороны, ему очень, очень сильно не нравилось знать, что Пьетро пропадает в медпункте каждую свободную минуту. Все расчеты летели к чертям. Две недели прошло, а Чарльз на вышке уже был как будто вместо любимого пледа, который появился чёрт знает когда – или вовсе всегда существовал и грел. Всех, кроме Эрика, для него это был самый колючий чёртов плед на свете, который к тому же ещё и постоянно попадался на глаза. «Плед-греть-Чарльз-Пьетро», – как-то всё это сложилось вместе, и Эрик схватился за голову. Кофе ему больше не помогал. Добыча нефти снова увеличилась, и Эрику прислали благодарность и премию, что его ничуть не утешило. В конце третьей недели Леншерр не выдержал. Он не мог заснуть, полночи ворочался, и ему всё казалось, что казённое одеяло колется через пододеяльник. Потом, правда, выяснилось, что пододеяльник протёрся. Вечером Пьетро гордо сообщил, что они с Чарльзом будут слушать Rolling Stones, а ведь это Эрик когда-то подарил Пьетро их пластинку, даже специально достал проигрыватель. Сын предпочитал новомодные плееры, которые можно было носить с собой, но Эрик хотел приучить его к добротному звучанию. Получилось не очень, но Rolling Stones сын оценил. Особенно то, «какой старикан бодренький, ты тоже так скакать будешь, когда ссохнешься?» – Послушай ты, леденец на ножках, – Эрик ворвался в медпункт специально не постучавшись – а ведь обычно он был воспитанным. Ворвался, но фразу так и не продолжил. Чарльз зажмурился и зашипел, приложив палец к губам. В комнатке тихо шуршал проигрыватель, прямо такой же, как был у Эрика дома, ему даже показалось, что на пластиковой крышке есть такое же пятнышко – он как-то в детстве уронил на неё спичку. На кушетке, где обычно сидели те, кто желал измерить температуру и отвертеться от работы, лежал Пьетро. Он завернулся в байковый плед и отвернулся к стене, сладко сопя. Перед Чарльзом на столе была мензурка с чем-то прозрачно-красным, и ещё стакан. В таком же Эрик у себя в каморке заваривал кофе. Он вдруг показался Эрику ненавистным – чёртов леденечный кофе, не нужно его было брать вообще. Как Эрик мог поддаться слабости? Тут он только заметил, что Чарльз покачивается на стуле в такт музыке и беззвучно подпевает. – You're awful bright, you're awful smart. I must admit you broke my heart, – шевелил губами Ксавье – немного не попадая в песню. Щеки его залило лихорадочным румянцем. – Ты мне что, – севшим голосом начал Эрик, – сына споил? – у него даже руки опустились. Он знал, что через секунду внутри горячим сопутствующим газом взметнётся праведный гнев, и прямо как сопутствующий газ на вышке он сгорит – и, чёрт возьми, на этом костре Леншерр намеревался сжечь ведьму. То есть, леденец. То есть, грёбаного Чарльза Ксавье, тьфу ты. – Да ты что, – Чарльз тихо рассмеялся. Чуть пошатываясь, он встал из-за стола и взял Эрика за руки. Халат у него был впервые помятым и небрежно расстёгнутым, и даже рубашку Ксавье выпустил из брюк. – Ahh-ahh walked the streets of love, – тихонько пропел врач, пританцовывая. Получилось почти даже не фальшиво. – Он мне варенье принёс. У твоей мамы чудесное варенье, идеально подходит, чтобы разводить спирт. Ой, извини. Пьетро просил не говорить, что бабуля присылает ему варенье. Сказал, ты не одобряешь сладкое в количествах. Эрик уже чувствовал, как из горла рвётся рык. Чарльз привстал на носках и крепко поцеловал его, обнимая. Из-за того, что стоял он нетвёрдо, он сразу и повис на шее Эрика. Он и правда на вкус был как леденец, только со спиртом. – Варенье принёс, значит, – продолжил Чарльз, всё так же вися, но уже не целуя, – лёг и отключился. Он у меня иногда отсыпается. Что ты так мальчика загоняешь, как будто лошадь ездовую? У него нефть чуть из ушей не льётся. – Врёт всё, – шикнул Эрик, косясь на сына и придерживая врача за пояс, чтобы не сильно шатался. Чарльз волшебным образом умудрился за неделю списать пару литров спирта, а вместе с вареньем и водой получилась почти настойка – прямо как магазинная, не отличишь. Эрик подсмотрел, что Чарльз отмерял пропорции по мензуркам, и даже тихо хмыкнул. Расчёт он уважал. Под утро Чарльз стал всё же сильно фальшивить, и Эрик попросил его больше не подпевать Джаггеру, чей голос был дорог ему как память. Варенье закончилось раньше спирта. – У меня койка узкая, – сразу предупредил Эрик. – А мне подниматься два этажа, – икнул Чарльз, явно намекая, что делать этого не собирается – или собирается спать на ступеньках. Леншерр с пьяной нежностью посмотрел на сына, всё ещё сопящего на кушетке.