Икс-драбблы

Я, вообще-то, никогда не обращал внимания на веснушки. Конечно, если только они не покрывают кожу слишком густо. Есть один такой мальчишка в группе близнецов, не помню, как его зовут: то ли Шейн, то ли Шон. Тощий и неуклюжий, выше Пьетро на полголовы, даром, что сверстник, и рыжих волос такая грива, что во всём бассейне только его и видно. Пока шапочку не наденет. У мистера Ксавье волосы не рыжие, разве что щетина рыжеватая – но и ту я видел раз или два, он гладко бреется. И я бы не сказал, что так уж он весь усыпан веснушками – до Шейна-Шона ему как до туманности Андромеды вплавь. Но, чёрт возьми, почему тогда я не могу перестать на них пялиться? Сначала я увидел те две веснушки на носу, они довольно крупные. А потом возникло такое ощущение, будто он мой взгляд как нитку тянет, специально вертится: а вот тут у меня ещё на руках, глядите, мистер Леншерр. Прямо от кистей до плеч. Да-да, обратите внимание на плечи, здесь самые густые россыпи. А вот теперь я присяду, чтобы помочь Ванде заправить волосы под шапочку, а вы пока полюбуйтесь на спину, там веснушек тоже предостаточно. Ксавье такой улыбчивый, такой искренний, что я воспринимаю это как форменное издевательство. Самое обидное, что злиться на него я не имею права, только на себя – он же не виноват, что у меня вдруг открылась такая большая любовь к этим его чёртовым веснушкам! Дьявол. – Ванда, Пьетро, – ну вот, он снова это делает. Улыбается искренне до бесстыжести. С близнецами он всегда здоровается первыми. Потом со мной. – Мистер Леншерр, – а улыбается мне точно так же, как будто я такой же мальчишка из его группы и пришёл учиться плавать. Я понимаю, что невежливо в ответ на улыбку так сжимать челюсти и хмуриться, пожимая протянутую руку, но поделать с собой ничего не могу. Мне кажется, если я открою рот лишний раз, из него обязательно вылетит что-то вроде «у вас на плечах как будто жжёный сахар разбрызган, грех не облизать». Понятия не имею, откуда эта ересь у меня в голове, но появилась она там месяца два назад, когда я в первый раз привёл близнецов на занятие в бассейн. Я сейчас уже не так рад, что послушал тогда Анну Марию. Её университет стоит рядом со школой Пьетро и Ванды, так что мы постоянно видели её на остановке, когда проезжали мимо. А потом я опоздал к концу занятий, чертовски опоздал – пришлось задержаться на работе, и Анна Мария сидела с близнецами на лавочке, пока я не приехал. Даром что она лет на десять меня младше, и с детьми, и со мной у неё получалось обращаться на пятёрку. К тому моменту, как она посоветовала отдать близнецов в какую-нибудь секцию, мы уже год оставались друзьями. В конце концов, отношений как таковых у нас никогда и не было. Нужно было не жаловаться ей за пивом, какие близнецы излишне энергичные, а просто нагрузить их работой по дому – пользы было бы больше. Анна Мария тогда даже визитку тренировочного центра мне дала, сказала проситься к мистеру Ксавье в группу. Мол, он близнецов вымотает так, что, во-первых, они останутся довольны, а во-вторых, не станут выматывать меня. Видит бог, два месяца назад я считал это спасением и понятия не имел, что плавание обернётся веснушчатым проклятием. Если с Вандой у меня ещё иногда получалось договориться, то Пьетро ежедневно демонстрировал все чудеса гиперактивности. Первое же занятие свалило их с ног ровно в десять – и я, кажется, в первый раз за несколько лет мог просто полежать. Мне даже не стыдно: я лежал минут тридцать, не меньше, просто смотрел в потолок. Близнецы стали ходить на плавание, а я получил возможность читать новости по вечерам. Правда, теперь мне приходится успокаиваться для начала, иначе я не могу найти в тексте ни одну знакомую букву. Они все складываются в губы, уголки которых вечно приподняты, в подвижные брови, в хреновы веснушки, наконец. И в глаза, которые иные могли бы назвать ангельскими, а мне в этой голубизне мерещится бездна наглости и бесстыдства. Мистер Ксавье ничуть не помогает. Не знаю, только со мной так, или он со всеми рад почесать языком, но даже несмотря на то, что я по большей части молчу или отпускаю не очень вежливые комментарии, он всё время болтает перед занятиями. Я привык привозить близнецов заранее: в школу, на плановый осмотр к дантисту, на встречу с матерью их покойной матери, куда угодно. Я знаю, что они всё равно потратят это время, будут беситься, и только чудом не опоздают к началу. Обычно я их просто передаю преподавателю и сразу ухожу. Но только в бассейне, о, нет. Мы почти всегда приходим первыми, и мистер Ксавье начинает свою пытку. Сначала его не видно, но боже, как меня это бесит: он незаметно и очень резко выныривает из-под воды у самого бортика, вроде как пугает детей в шутку. Они все прекрасно знают, что он так сделает, но всё равно счастливо вскрикивают. А потом он вылезает – плавно и изящно, опирается ладонями о бортик, и мне видно, как под этой его веснушчатой белёсой кожей двигаются мышцы. С него стекает вода, и он так непосредственно шлёпает мокрыми босыми ногами к нам, что мне хочется разбить себе голову об этот самый бортик. Больше всего этого представления я ненавижу только его плавательные шорты. Чёрные с синими полосками. Нужно упоминать, насколько они облегающие? Господи, это же хреновы плавки, они такими и должны быть. Ванда и Пьетро обнимают его, хотя он и мокрый, а я даже не одёргиваю их. Какой смысл, они всё равно не станут слушать, это же мистер Ксавье. А мистера Ксавье нужно обнимать, любить, смотреть ему в рот и изображать с ним дельфинчиков, когда он просит. Я мысленно уже бьюсь затылком о бортик бассейна, пытаясь совершить ментальное самоубийство, и тоже смотрю ему в рот. Он больше не ныряет, пока не приходят все дети, и говорит, говорит, говорит… Про то, что Пьетро можно будет уже совсем скоро посылать на соревнования, у него невероятная скорость. И про то, как долго Ванда может находиться под водой, она могла бы попробовать себя в синхронном плавании. Я вспоминаю, что ей больше нравится прыгать с вышек, и мне тут же хочется прикрыть глаза – мистер Ксавье так улыбается, что я чувствую себя вампиром, которому в глаза ударил солнечный свет. – А вы, мистер Леншерр? – он лукаво щурится, и мне кажется, что он стоит слишком близко. Ещё ужасно хочется отвести глаза и оттянуть ворот водолазки, но я держу себя в руках. – Я, мистер Ксавье, уже научился плавать в своё время. А теперь улыбка у него ласковая и снисходительная. Я просто молюсь, чтобы все наконец пришли и он начал занятие. – Нет. Что нравится вам, мистер Леншерр? – и его палец упирается мне в грудь, а сам он склоняет голову набок. «А мне, мистер Ксавье, нравится пялиться на ваши веснушчатые плечи. Я думаю, что мне понравилось бы вылизывать вам спину, и я был бы не прочь вылизать что-нибудь ещё», – думаю я и криво усмехаюсь. – Я предпочитаю сухость. Он качает головой и смеётся, а потом закусывает губу и снова смотрит мне в глаза. Ненавижу, когда он так делает. Мне всё время кажется, что у меня сейчас член упрётся в ширинку так быстро, как только у гормонально нестабильных подростков бывает. Вот была бы красота – светить стояком в детской плавательной группе. – А вы приходите к нам поплавать в часы свободного посещения, может, измените мнение, – мистер Ксавье наконец отходит, строит всех детей у бортика. А у меня до самого конца занятия жжёт предплечье, по которому он провёл рукой напоследок. И вот так каждый раз. Трижды в неделю. Успокаиваюсь я долго, но в итоге мне удаётся немного почитать. Мне даже перестаёт казаться, что вокруг душно и пахнет не только дезинфицирующим средством для бассейна, но ещё и чем-то… тёплым. Тёплое может пахнуть? В любом случае, я решил пока остановиться на этом определении: мистер Ксавье пахнет тепло. Пьетро и Ванда сами выбегают в коридор, так что мне не приходится ещё и прощаться с их тренером. Только в машине Пьетро спохватывается: забыл в раздевалке плавки. Я возвращаюсь один – так будет быстрее. На мою удачу ещё не начались часы свободно посещения, и в бассейне пусто. – Мистер Ксавье? – он не выныривает у бортика по обыкновению, может быть, он уже тоже успел уйти. Так было бы даже лучше. В раздевалке плавки Пьетро я не нахожу, зато слышу шум воды: значит, Ксавье ещё здесь. Я открываю очередную дверь и… Не могу объяснить, зачем я это сделал и о чём я думал вообще. Что я ожидал там увидеть? Ксавье в деловом костюме, сидящего за письменным столом, а шум воды – это фонтанчик у него в кабинете? Я открываю дверь и начинаю говорить, и это, наверное, самая большая моя ошибка в жизни. – Мистер Ксавье, Пьетро оставил плавки, но я не могу их… – это уже десять слов, и только на десятом до меня доходит: Ксавье голый под душем, а я стою и делаю из себя последнего идиота. Хотя нет, самая большая моя ошибка в том, как я резко отворачиваюсь и начинаю извиняться, широкими шагами продвигаясь к спасительной двери из раздевалки. Мать твою, Эрик Леншерр, тебе ли не знать, как делается каменное лицо? По-моему, лучше быть грубым мудаком, чем полным кретином. А я сейчас – определённо последний. Полный кретин, который к тому же просто-напросто сбегает. Это натуральный побег. Никогда в жизни я не сбегал, чёрт возьми, а из-под этого чуть удивлённого взгляда не сбежать просто не могу. Ксавье догоняет меня на удивление быстро, я едва успел отойти от раздевалки. – Мистер Леншерр, какая у вас, однако, быстрая реакция! – я не могу понять, это сарказм или нет, и, по правде говоря, мне всё равно. – Простите, мистер Ксавье, это недоразумение, и я… – и я запинаюсь, потому что он всё такой же голый, только полотенце на плечах, да ещё и улыбается мне. Он, кажется, вообще не стесняется. Ну да, Леншерр, он мужчина, ты мужчина, что ты там не видел, чего ему стесняться? Очевидно, что-то отражается у меня на лице, потому что Ксавье стаскивает с плеч полотенце и оборачивает его вокруг бёдер. – Ох, извините, что я вас смущаю. Хотя знаете, мне ничуть не стыдно, – ну да, я был прав. Две голубые бездны наглости на его лице. С его тёмных волос на плечи капает вода, и мне невыносимо хочется собрать капли на ладони. – Да, конечно, – выдавливаю наконец. – Нет, вы не поняли. Мистер Леншерр. Эрик, – он делает шаг вперёд, и я снова слышу, как пахнет – тепло. – Это тебе должно быть стыдно. Буду честным: я уже устал с тобой флиртовать, – он сложил брови домиком, и мне уже действительно почти стыдно. До меня доходит медленно, как будто он не вынырнул из бассейна и говорит со мной из-под толщи воды. Ксавье терпеливо ждёт, пока я наконец очнусь. – Мистер Ксавье… – Чарльз, – он тут же начинает сиять и подходит ещё ближе. – Зови меня Чарльз. – Чарльз, будет совсем плохо, если я сейчас тебя облапаю, пока дети сидят в машине? – И после того, как ты ворвался в душ, – смеётся он. – И после того, – киваю, и мне одновременно становится легче и тяжелее. В животе что-то скручивается, а в голове – совсем легко и пусто. – Я бы сказал, не очень плохо, но дети ждут, – Чарльз делает ещё один микрошаг, и он прижимается ко мне грудью. Я чувствую, как намокает водолазка. – Давай сначала сходим куда-нибудь? Я согласно киваю и наклоняю голову, чтобы слизать с его плеча капли воды.