Ангельская пыль

Навес кумирни, жертвенник в жасмине И девственниц склоненных белый ряд. Тростинки благовонные чадят Перед хрустальной статуей богини, Потупившей свой узкий, козий взгляд. Лес, утро, зной. То зелень изумруда, То хризолиты светят в хрустале. На кованом из золота столе Сидит она спокойная, как Будда, Пречистая в раю и на земле. И взгляд ее, загадочный и зыбкий, Мерцает все бесстрастней и мертвей Из-под косых приподнятых бровей, И тонкою недоброю улыбкой Чуть озарен блестящий лик у ней.© Иван Бунин

Тёплые руки обвили шею Реджины и она улыбнулась, ощущая, прикосновение этих маленьких пальцев. Как в него такого беззащитного и маленького, мог кто-то вселиться? Реджина искренне недоумевала. Это не было справедливо, её мальчик не заслужил такой участи. «Джон был прав - это только я во всём виновата,и это я должна быть на месте Генри, я должна забрать всю его боль и страдания себе - вот что было бы истинно справедливым…» - Мам… - Да, малыш? - Мне обязательно ложиться спать? Просто мне так страшно... может быть, ты побудешь со мной немного? – глаза Генри умоляюще смотрели в её лицо. - Конечно, – она улыбнулась, потрепав его темные волосы и поцеловала в макушку. - Если ты хочешь, то могу рассказать тебе какую-нибудь сказочную историю, как и раньше. - Тебе не кажется, что я уже слишком взрослый для того, чтобы верить в сказки? Конечно, он был уже очень взрослым, но Реджина ощущала каждой своей клеточкой, что с каждой новой ночью из него уходят все новые и новые силы, сама его жизнь ускользала из её крепких и ласковых материнских рук. Но ускользала не только жизнь Генри, ускользали и те отголоски искренности, за которые так цеплялась бывшая королева, ускользало её настоящее счастье. Тревоги, стёртые при помощи зелья забвения, возвращались к ней с ещё более глубокой силой, чем раньше, и это причиняло нестерпимую боль. Старые раны снова начали кровоточить, будто она никогда и не забывала о них. Да ещё и этот приезд в Лос-Анджелес… наверное, это судьба. *** Тьма сгущалась над Зачарованным Лесом, а стены королевского замка содрогались от свиста ветра, который усиливался с каждой секундой. Вьюга становилась всё сильнее, продолжая завывать что-то ужасно тоскливое. Песня вьюги не была изящным ноктюрном, больше походя на реквием. Причудливые настроения природы порой делают с нами удивительные вещи, влияя на наше настроение или же отражая его не хуже любого зеркала. - Побудь со мной, Джон. Мне очень страшно, – Реджина смотрела в тёмные глаза с неизменной надеждой, которая всегда жила внутри неё. - Не волнуйся. Когда он снова захочет обрести власть над твоим телом, я буду рядом. Он подошёл к юной королеве, взяв за хрупкие плечи, заставив её плотнее закутаться в тёплую накидку. – Всё хорошо? – спросил Джон спустя некоторое время. - Да, - её полушёпот окатил спину приятным холодком, и тысяча мурашек пробежали вниз по позвоночнику. Чувство Джона Константина к молодой королеве было убийственным и смертоносным - он знал это, ни капли не преувеличивая. Не удержавшись, он поцеловал Реджину в висок, как мог бы поцеловать свою погибшую сестру, но уже спустя секунду ему захотелось большего. На каждом миллиметре её горячей кожи он оставлял новый поцелуй, сотню, тысячу поцелуев, и каждый - будто впервые. Будто целовал ее в первый раз, будто любил в первый раз, как солнце любит землю в первую весеннюю оттепель. Но она лишь робко отстранилась от него и произнесла: - Прекрати. Наверное, одно лишь слово может изменить всю жизнь. Но он спас её той ночью, и это главное. *** Для него она была богоравной, а для других, как античная статуэтка - всего лишь изображение бога, ненужная безделушка. Джон был, наверное, единственным, кто видел в ней не вещь, а человека; он был единственным, кто мог посвящать ей стихи, он был единственным, кто дважды спасал ей жизнь - а она его убила, одним лишь словом, одной лишь просьбой - она разрушила всё то, что он так хотел воссоздать вновь. И вот наступило время отомстить, о чем он мечтал бесконечные двадцать восемь лет. Джон даже продлил себе жизнь, заключив сделку с её кровным врагом - Румпельштильцхеном, но отчего-то не чувствовал себя счастливым - совершенно ничего не чувствовал, как и Реджина когда-то. Пустота заполнила всё его существо и всецело поглотила его, взамен, однако, подарив вдохновение. Строчки очередного стихотворения с лёгкостью ложились на тетрадный лист - это юношеское пристрастие он пронёс через всю свою жизнь. И стихи, пожалуй, были единственным его спасением. Спасением от надвигающегося безумия. От творческого процесса его отвлёк Чес: - Надо бы поговорить, Константин. - Это может подождать до завтра? Я уже устал выслушивать твоё детское нытьё о желании приструнить нового беса или Бальтазара. - Нет. С Бальтазаром я не хочу иметь никаких общих дел, а уж тем более убивать его - говорят, что он мутный тип, что ни говори... Нет. Это дело касается Генри. - Что случилось? – в одно мгновение всё перестало быть важным для Джона, и стихи были забыты. - Мы играли в прятки, а потом он побледнел, на моих глазах вырвал себе сердце и начал говорить что-то на латыни, я не разобрал, что именно. Я попытался изгнать из него беса, но что-то пошло не так: бес, конечно, исчез, но… - Что «но»? - спросил он гневно. - С ним исчезло и сердце Генри. Было ли у мальчика время, чтобы попытаться выжить, Джон не знал, знал только, что допустил величайшую ошибку в своей жизни.