По ту сторону монитора

Пока поляк, обессилевший после бурной ночи, ложился в постель, так и не сумев по-человечески раздеться, Ажуоласа откачивали врачи скорой помощи… Он проснулся аккурат в то время, когда родители обычно приходили по его душу и подымали в школу. И был очень удивлен тем, что сегодня его никто не собирался будить. В щель под дверью сочился свет из коридора. Вот мелькнула тень отца, как привидение, медленно и беззвучно проплывшее мимо его комнаты в комнату сестры. Мамы нигде не было слышно. Она все не могла отойти после вчерашнего припадка сына, и господин Драздаускас уговорил ее полежать в постели еще немного, пообещав разбудить дочку и собрать ее в школу. Ажуоласа он предложил не трогать и позволить ему отдохнуть денек-другой. Если бы мальчик об этом знал, он бы с радостью остался в постели и не выполз бы в коридор, когда отец покинул комнату разбуженной Аники. - А про меня забыл? – пробурчал Ажуолас обиженно. - Может, полежишь сегодня? – ответил господин Драздаускас, беспокойно всматриваясь в лицо сына – осунувшееся, заостренное, бледное, с темными кругами под потухшими глазами. - Историк три шкуры сдерет, если не приду, - возразил тот, уже успев напитаться негативными эмоциями, которые на последнем дыхании источало его собственное тело: в конце концов, это родители довели его до такого состояния своим вчерашним наказанием! Господин Драздаускас вздохнул: - Дело твое. Поцеловал сына в горячий пульсирующий висок и отпустил в ванную. Ажуолас умылся, оделся и, минуя кухню, где папа нарезал для любимых детей сыр с ветчиной такими щедрыми кусками, что под ними не видно было хлеба, пошел обуваться. - Ты бы поел, – крикнул ему вдогонку господин Драздаускас. - Не хочу, - отмахнулся Ажуолас и нагнулся, чтобы завязать шнурок. - Чаю хотя бы попей. С сахаром, а? - не унимался обеспокоенный отец. - Нет. Господин Драздаускас горестно вздохнул и беспомощно вернулся к дочери. Пока он доставал ей йогурт, услышал краем уха, что Ажуолас на каких-то радостях бросил сумку на пол и подозрительно затих. Шкурой чувствуя неладное, чуткий отец выглянул в коридор и увидел, что это не сумка лежит на пороге, а его сын, потерявший сознание. Через двадцать минут скорая помощь спасала от обморока полуживую госпожу Драздаускене. - Мне очень жаль, - успокаивал женщину санитар, вкалывая ей лекарство, - такое случается. Нечасто, но случается. Ну, что… Возраст нежный, организм растущий, хрупкий, процессы в нем текут непредсказуемо, всякое случается. Теперь ничего не сделаешь. Вам бы успокоиться. Крепитесь. Слезы вашему мальчику уже не помогут. - Кстати, о птичках. Мальчика, может, тоже, наконец, посмотрите? - подал голос бледный господин Драздаускас, нервно наблюдавший, как санитары, которых он вызвал для сына, обихаживают его заполошную жену. Была зима. Ажуолас Драздаускас ходил в 11 класс, ему еще не исполнилось 18-ти лет. Он тяжело заболел и этим утром надолго слег в постель. Когда санитары покинули его комнату и огласили диагноз, успокоившаяся было госпожа Драздаускене разозлилась и напустилась на них. - Что значит дистрофия? Как это дистрофия? – закричала она, густо раскрасневшись от оскорбления. – Да вы же на него едва посмотрели! Может, у него туберкулез или сифилис, а вы сразу дистрофия! Вы хотите сказать, я детей своих плохо кормлю? - Успокойтесь! - стали обороняться врачи. – Вас никто не обвиняет! Если это не анорексия нервоза, то, вероятнее всего, гиперметаболизм. Вполне естественное явление для растущего организма. - Анорексия нервоза! – взвыла госпожа Драздаускене, расплакавшись от унижения. – Да я психолог с двадцатилетним стажем! Вы думаете, я у собственного ребенка анорексию не определю?! Мать оскорбилась вполне справедливо: никакой анорексией Ажуолас не страдал. Он съедал большую пачку чипсов за раз, ночью мог совершить налет на холодильник, в его картофельном пюре масла и сметаны было больше, чем самой картошки, он ненавидел обезжиренное молоко и мечтал стать таким же большим и сильным, как одноклассники и брат Мантас. Позже выяснится, что худобу и быстрый метаболизм он унаследовал от стройных родителей и других литовских предков, а теперь у него началось опережающее развитие, мышцы не поспевали за костями, а природный обмен веществ, и без того завидный, действительно, в разы ускорился. Врачи велели не пугаться головокружений, кровотечений, потери волос, зубов и других «нормальных» в данной ситуации явлений, прописали постельный режим, витаминные уколы, таблетки, морковку, свеклу, тертые яблоки и прочие гадости. Сегодня утром оба родителя опоздали на работу: вместо того, чтобы идти в гараж, отец пошел в аптеку, а мать стала готовить сыну куриный бульон и невкусные салаты. - Я! Психолог! Специалист! – рычала госпожа Драздаускене, поставив на тумбочку у кровати Ажуоласа йогурт и тертую морковку с яблоком, превкусно заправленную майонезом. - С высшим образованием! С 20-летним стажем! У меня хороший муж! Благополучная семья! А сын – дистрофик! - Не ругай меня, я не виноват! – скулил Ажуолас, прячась под одеялом. - А кто виноват? Я? Я за компьютером безвылазно сижу и ем, как попало? - Я нормально ем! Это все на нервной почве! Как вы, врачи, говорите, когда причину заболевания найти не можете? На нервной почве! Это все из-за историка! Ненавижу историю! Я еще со Сталина понял, что ничего хорошего из этого не выйдет! *** «История со Сталиным» произошла с Ажуоласом восемь лет назад. Одним прекрасным вечером господин Драздаускас вернулся с работы, сын чмокнул его в щетинистый подбородок и спешно ретировался в зал. Это было настолько на него не похоже, что отец даже не порадовался тому, что его ласковый липучий ребенок не повис на его усталой шее, как обычно любил делать. - Что с ним? – поинтересовался господин Драздаускас у жены, когда та вышла из кухни встретить его. - В школе наказали, - ответила она с улыбкой. – Ищем про Сталина. - Какое суровое наказание! – искренне удивился отец. – А за что? - Русскими словами разговаривал. - Что-то школы не по дням, а по часам ожесточаются. То Сталиным наказывают, то по-русски говорить запрещают! - Знаешь, материться по-русски и в СССР запрещалось! Господи Драздаускас раскрыл улыбающийся рот, чтобы произнести понимающее «а», кивнул, тем самым показывая, что больше не имеет вопросов, и ушел ужинать. А Ажуолас разгромил небольшую домашнюю библиотеку и таки отыскал в большой советской энциклопедии на русском языке статью о Сталине. От радости не чуя того, что этот строгий томик в скромной обложке составляет четверть его веса, мальчик приволок книгу на кухню и с упрямым усилием взвалил ее на стол. - Я нашел! – объявил он гордо, раскрывая том на нужной странице. Энциклопедия разнесла по кухне специфический запах, который обретают заплесневевшие книги, когда к ним долго не притрагиваются. - Какой ты молодец! – щедро похвалили ребенка родители и тут же о нем позабыли, возвратившись к собственным взрослым разговорам. Ажуолас переводил недоумевающий взгляд с отца на мать, а потом на большую статью о Сталине. - А дальше мне что делать? – спросил мальчик. - А какое у тебя задание было? – встречно спросил папа, остановив на полпути ложку с супом. - Найти про Сталина. - Ну, ты же нашел? - Нашел. - Ну и все, значит. Ажуолас никогда еще не получал таких странных заданий, поэтому сразу распознал подвох и возмутился еще упрямее: - Как это все? Что мне с этим теперь делать? - Скажешь завтра учительнице, что нашел про Сталина, - ответил господин Драздаускас после того, как проглотил суп. - А если она не поверит? - Возьмешь с собой книжку и покажешь. Ажуолас скептически покосился на энциклопедию: с этим громадным монстром по Вильнюсу даже взрослый человек не побежит без особой надобности, что же говорить о 10-летнем ребенке! - Она тяжелая! – возразил Ажуолас плаксиво. - Тогда твою учительницу домой позовем, и она посмотрит. Мальчик понял, что над ним издеваются. А еще он не знал, что делать со Сталиным. Ажуолас быстро задышал, засопел, его подбородок задрожал, а по щекам покатились слезы. - Господи! Перепиши в тетрадку! – ласково засмеялась мама, пока голосистый сын не поднял рев. Ажуолас, сразу засияв и позабыв о проделках жестоких родителей, схватил том и побежал в свою комнату. Через минуту он вернулся с этой же книгой и снова взвалил ее на стол, чуть не опрокинув тарелку с супом, которым папа пытался поужинать. - А что значит «см. в ст. «СССР»? – кое-как зачитал он непривычное для литовского языка обилие согласных. - Смотрите в статье «СССР», - разъяснил господин Драздаускас. – Ты это не пиши. Счастливый Ажуолас схватил энциклопедию и засверкал босыми пятками обратно к себе. Через две минуты он выкрикнул из комнаты: - А вот это? Снова раздалось топанье его быстрых легких ножек, потом – глухой стук, грохот, шелест страниц упавшей книги… Встревоженный отец выскочил из-за стола и со словами: «Пойдем, вместе перепишем!» - отставил тарелку с супом, который ему сегодня так и не суждено было доесть. С любовью и аккуратностью продиктовав сыну то, что тому следовало написать, господин Драздаускас с умиленной улыбкой легкого сожаления проверил, сколько ошибок и помарок наделал Ажуолас. Когда все было исправлено, отец сказал сыну: - А теперь возьми листик из альбома и чистенько, красиво все перепиши. Через час довольный и гордый собой Ажуолас принес родителям альбомный листик с текстом, аккуратно переписанным его детским округлым почерком, обведенным разноцветной рамочкой и украшенным цветочками, звездочками, танчиками и корявым дядей с усами и доброй улыбкой. - Ажуолас, переделай! – строго сказала мама. – Тебя накажут за то, что ты Сталина с цветочками нарисовал. - Почему? – обиделся тот. – Красиво же! Так или иначе, к следующему уроку учительница забыла о своем наказании и даже не взглянула на альбомный листик со Сталиным, над которым Ажуолас вместе с родителями корпел весь вечер. Как же он потом плакал!.. *** Госпожа Драздаускене ругалась и одновременно нежно трепала скуксившегося сына по выпадающим волосам: - У тебя еще до Сталина все плохо было! Читать не любишь, память девичья, ничего запомнить не можешь! В одно ухо влетит, в другое вылетит! И в кого ты у нас такой? Господин Драздаускас засмеялся в коридоре. - Да в тебя он такой! – откликнулся он беззлобно. - Чего это? – возмутилась госпожа Драздаускене. – У меня с историей все в порядке было! - Ну да, сказать, что Октябрьская революция была в феврале, - это не каждый додумается! Да еще и на пересдаче! Родители посмеялись над этой веселой историей из их студенческой жизни, расцеловали сына и ушли на работу, оставив его одного на целый день. Мечта любого ребенка: ни школы, ни родителей! Но Ажуоласу было так погано, что он бы лучше согласился на итоговую контрольную по истории, нежели лежать в постели с головной болью, головокружением и слабостью во всем теле. О компьютере не могло быть и речи: у несчастного больного не хватало сил до него добраться. А наугощавшийся, чем попало, Братомит проспал мертвым сном едва ли не до вечера. Аудра, так и не сомкнувшая глаз за последние сутки, не выдержала гнетущего чувства тревоги за его состояние и неслышно зашла к нему в комнату, уверив саму себя, что делает это для того, чтобы просто подобрать одежду, которую он, обычно аккуратный, ни с того, ни с сего разбросал по всему дому. Действительно, юный пан был приучен к порядку и никогда еще не позволял себе вот так безалаберно оставить шарфик на перилах, а пальто кинуть посреди холла на втором этаже. Когда-то дорогой, а теперь залитый рвотными массами пиджак валялся под дверью его комнаты: видимо, Братомит совершил неудачную попытку повесить его на ручку. Больше одежды не было: он заснул прямо в носках, заблеванной рубашке и грязных брюках, в которых исползал весь ночной клуб. Аудра тихонько стояла в дверном проеме его комнаты, незаметно для себя обнимала подобранный пиджак и большими мокрыми глазами смотрела на пышные крупные кудри золотисто-пшеничного цвета, разметавшиеся по белоснежной шелковой подушке. - Который час? – вдруг прохрипел Братомит в подушку. Он проснулся около получаса назад, но не хотел подниматься: у него раскалывалась голова и ныло все тело – красочные синяки еще долго будут навевать ему теплые воспоминания о диких пьяных плясках и сногсшибательных свиданиях с неуютной клубной мебелью. - Четвертый, - вздрогнув, поспешно ответила Аудра. – Я зашла забрать твою одежду, собираюсь постирать… - Фу, я в ней спал! – брезгливость превозмогла боль, и Братомит, подорвавшись, принялся остервенело стягивать с себя рубашку. – Постель теперь тоже менять! - Хорошо, я потом принесу чистый комплект. - Я знаю, где шкаф! Сам возьму! Почувствовав отвратительный кислый запах рвотным масс, Братомит снова почувствовал тошноту и закашлялся. - Я сделаю тебе крепкий чай, - спохватилась Аудра и побежала на кухню. Она не успела собрать поднос. Братомит, переодевшийся в чистую футболку и домашние штаны, сам приполз на кухню и с усилием вскарабкался на свое излюбленное место – высокий стул за барной стойкой. - Ты чего встал? Я бы все тебе принесла, - сказала Аудра недовольно. - Хватит валяться, - упрямо возразил Братомит, болезненно хмуря брови и превозмогая головокружение. – Я постель снял. Все в стирку отнес. И по корзинкам разложил. - Да я бы сама… Тебе бы отлежаться… - Нечего. Чувствую себя, как не знаю, что. Надо опять становиться человеком. Аудра вздохнула и поставила перед панычем большую кружку очень крепкого черного чая, стакан воды и горсточку таблеток. - Пей помаленьку, а то снова полоскать начнет. Я тебе лимонную воду сделаю. Умойся хорошенько, чтобы на лице ничего не вылезло. Братомит слабенько кивнул и приложился губами к горячей кружке с горьким напитком. Сделав маленький, невкусный, но, тем не менее, бодрящий глоток, он сразу же почувствовал себя немного лучше, поэтому полез в карман домашних штанов за телефоном, который переложил из брюк, когда клал их в корзину с грязным бельем. Отключив его с концами на вчерашней вечеринке, Братомит теперь представлял, как много звонков и сообщений профукал вместе с сегодняшним мерзопакостным днем. Услышав знакомое до боли дзиньканье пришедшей смс-ки, Аудра вздрогнула, обернулась на паныча и с опаской поинтересовалась: - Опять куда-то пойдешь? - Сплюнь! – перекрестился Братомит, насмешливо улыбаясь в телефон слабой улыбкой. – Смс-ка пришла, что твой землячок звонил мне 17 раз. Вот литовщина настырная! Аудра облегченно выдохнула и тоже, в свою очередь, улыбнулась: ее юный шляхтич был тем же избалованным панским сыночком, которого она так сильно любила. Надменным, резким, жестокосердным. Не чующим своей трогательной доброты и истинной преданности тем, кого любил. Нет, такой не променяет свою суровую литовскую няню на отвязные радости ночного клуба, которые могут закончиться так печально. - Что ты его все то «литовец», то «твой земляк»? – строго сказала Аудра, притворившись оскорбленной. – У него, наверное, имя есть. - Да было. Помню, что дуб, а по-вашему… - Братомит нашел нужный контакт в телефоне и прочитал, на польский манер ставя ударение на предпоследний слог: - Ажуолас. - Ажуолас! – поправила Аудра, требовательно перемещая ударение на первый слог. – Третий год с человеком общаешься, а не знаешь, как его зовут! - Какая разница? Его все равно все Ежи называют, - огрызнулся паныч и припал губами к горькому чаю. Сделал вид, что все ему до фени, кроме этой остывающий кружки, а сам исподтишка посматривал на спину колдующей у плиты Аудры и думал над ее словами. «Третий год», - вновь и вновь перекручивал он эту фразу в своей больной голове. И в самом деле… Третий год как литовец не давал ему покоя. Названивал, забрасывал сообщениями, будил по ночам, мешал учиться, мешал развлекаться. Помогал, выручал, успокаивал, веселил. Оскорблял, обзывал, обвинял, обижался. Извинялся, прощал, мирился. И никогда не оставлял в покое. Ни тогда, когда только познакомился с Братомитом и не знал его языка. Ни тогда, когда познакомился с кучей его друзей и говорил на польском лучше, чем они сами. Третий год, а точнее, почти два с половиной. Грубо говоря, это одна девятая того времени, что с Братомитом провела Аудра. 18 лет она ухаживала за панычем и добросовестно следила за этим домом, не воруя, экономя деньги его родителей, соблюдая идеальную чистоту и из простых продуктов готовя такие изысканные блюда, что к ним в гости приходили, как в ресторан. В тайне от хозяев ей предлагали работать в других домах, обещая более высокую оплату, но Аудра была верна только этой семье. На сельскохозяйственном рынке, куда она таскала с собой Братомита чуть ли не с детства, чтобы он помогал ей носить сумки, а заодно научился разбираться в ценах и качестве продуктов, литовская няня неизменно отоваривалась у одних и тех же фермеров, среди которых были ее земляки, когда-то жившие в Жямайтии. Более того, она разрекламировала их товар едва ли не всем домработницам в поселке, за что благодарные торговцы неизменно оставляли для нее самый лучший кусок и делали баснословные скидки. Братомит с первых дней своего похода на рынок запомнил здоровенного чернявого жямайта, который по просьбе Аудры разрубал свиную тушу на удобные кусочки и сам стаскивал их в багажник нанятого водителя, ибо она была слабая женщина, а ее паныч – несмышленое худосочное дитя. «Паны без литовцев ничего не могут», - поговаривал тот жямайт на своем наречии, посмеиваясь без всякой злобы и по-мужицки ласково трепля Братомита по пышным белокурым кудрям. Мальчик догадывался, что означают эти чужие, непонятные слова, потому что однажды Аудра сама ляпнула почти то же самое, когда, вернувшись из Литвы, куда была приглашена на свадьбу, обнаружила, что неумелое семейство благородных шляхтичей загадило ее кухню и заработало несварение желудка от своей собственной готовки. - Я вам на неделю вперед всего наготовила! Я же сказала – в погреб спустила, чтобы не испортилось! Чем слушали? – ругалась она, сердито соскребая засохшее пережженное масло с кафеля. – Вы, поляки, ничего без литовцев не можете! – А поляки – Братомит, его папа и мама, - целовали ее в щеки, смеялись и плакали от счастья, что она вернулась. Чувствуя себя гораздо лучше после кружки крепкого чая, Братомит попросил еще одну и вместе с ней поднялся в свою комнату. Его уже почти не штормило, а нежные мысли притупили головную боль. Поляк вспомнил еще один случай, когда нужно было сказать: «Вы, поляки, ничего без литовцев не можете!», но этого никто не сказал. В тумбочке его письменного стола, в отсеке «только для тетрадок», лежала толстая, исписанная до корки тетрадь со смехотворнейшим названием на русском языке: «Тетрадь для исправительных работ по русскому языку ученика 11-го класса, раскаивающегося и всепокорнейшего пана Б. Вьенкевича». Тот противный молоденький учитель русского языка Ян Годлевский все-таки остался в польско-русской гимназии, невзирая на все препоны, которые ему подстраивал его «любимый» ученик Вьенкевич. В начале этого учебного года он наказал его за очередную выходку, заставив сделать 100 упражнений из учебника русского языка. Не замечая, что улыбается, Братомит перелистывал тонкие белые странички в линеечку, исписанные узким и красивым, как у девчонки, почерком с удлиненными хвостиками буковок «у», «д», «з» и «р». - Это же не твой почерк! – придрался Ян Годлевский, когда Братомит сдал ему на проверку тетрадку с готовой сотней упражнений. – Кто за тебя писал? - Мои пленные русские! – ответил острозубый пан. – Ровно сто упражнений из учебника, чего Вам еще надо? В том же ящике сразу под тетрадкой покоился почтовый конверт из Вильнюса. Одного короткого взгляда на почерк, заполнивший адресные поля, было достаточно, чтобы понять, кто написал за Братомита эти сто упражнений. Поляк даже не просил! Он попросту не собирался отрабатывать свое наказание, но Ажуолас сам вызвался сделать это за него. Учебник раздобыл в Интернете. Даже не приставал пару вечеров подряд – так балдел от русского! - Третий год… - сказал себе под нос Братомит, отпил чаю, отставил кружку, бережно затолкал тетрадку обратно в конверт и аккуратно положил на место. – Аудра – 18 лет. Мясник с рынка – 8 лет. Литовец – два с половиной года. Блин, какие они верные! Резко вытянув из штанов телефон, Братомит судорожно набрал номер Ажуоласа. *** К вечеру все вернулись, - в щель под дверью просачивался электрический свет из коридора, а в нем мелькали тени под аккомпанемент тихих шагов, - рассказывали о том, как прошел день, Аника спорила с мамой, стоит ли ей надевать юбку, которую она сама сшила, потом семья собралась за ужином. Только Ажуолас так и остался в постели. Ему было обидно и грустно. Еще вчера он был с ними. Ну, мог бы быть. Вчера он был занят Советским Союзом. А позавчера грелся у батареи и злился на весь мир за то, что завтра заканчиваются каникулы и надо снова ходить в школу. А поза-позавчера болтал с Колей из Новосибирска о том, чего уже не вспомнить. Мама звала за стол несколько раз, а Ажуолас отмахивался своим «сейчас» да так и не пришел. Теперь-то паренек понял, как никогда, что с семьей можно было проводить и побольше времени. Дурацкая мелодия заорала на столе хрипло и надрывно. От того, что это было противно и било по вискам, Ажуолас нашел в себе силы вскочить с постели и рвануть к столу. У него потемнело в глазах, внутри лба, казалось, взорвалась ядерная бомба. Звонил Братомит, наконец-то почуявший угрызения совести за то, что отключил телефон и пропустил 17 звонков литовца, которому в этот день так сильно хотелось поддержки. - Привет, герой Советского Союза. Чего звонил? – спросил он, нарочно притворяясь надменным и насмешливым, чтобы Ажуолас не догадался, что он на самом деле чувствует. - Да так, - улыбнулся литовец, не испытывая ни капли радости. По верхней губе вальяжно покатилась тяжелая капля крови. Он шмыгнул носом, надеясь, что она побежит обратно. – Ты где был? - Да так, - передразнил Братомит. – Чего такой помятый? Тебя собираются репрессировать за незнание советской истории? - Нет, я заболел. - Сильно? - Сильно. Мне осталось жить две недели. - В смысле? - Погоди, нос заткну, у меня опять кровь идет. На том конце невидимого провода воцарилась гробовая тишина. Если бы ужас как таковой мог кричать, он бы заорал так неистово, что по пластиковым окнам пошли трещины. Но он не мог, поэтому вместо него вопила мертвая тишина. Ажуолас никак не ожидал, что его неосторожная шутка ввергнет равнодушного к его персоне поляка в шок. - Да так… - попытался литовец его утешить, заулыбавшись окровавленными губами и загундосив набитым ватой носом. – Дистрофик я. Зубы летят. Истерю, в обмороки падаю. Крови литра три уже из носа вышло. Сказали, полежать и поесть две недели. Если будет улучшение, то сразу к доктору на осмотр. Если нет, то неотложку и в больницу, из трубочки кормить будут. Такие дела. Братомит слушал и не верил своим ушам. - Да, совсем не круто, - вздохнул Ажуолас в ответ на его молчание. – Но обещали, что до этого не дойдет, если я буду нормально есть. А я нормально ем, не знаю, куда это все девается! Ну, уколы еще, витамины. Так что все в ажуре будет. Накормят меня. - Да уж, - подал, наконец, голос поляк, отойдя от шока. – Ну… Ты не филонь… Ешь, витамины пей, уколы там… Отлеживайся… - А что мне еще делать? Я только лежать и могу. Вот сейчас стою еле как, за стол держусь. - Так не стой, иди ложись. - Иду. - Иди-иди, я проверю. Ажуолас засмеялся, вспомнив их нелепую попытку в первый раз поговорить по телефону, и по стеночке поплелся в кровать. - Как, интересно? Приедешь и проверишь? – ехидно поддразнил он поляка. Братомит фыркнул и ответил уже менее напряженно: - Приеду и проверю. - Когда приедешь? Сегодня? - Сегодня уже поздно. Завтра, может быть. - Ну ладно, давай завтра, я буду ждать тебя с хлебом и солью. Красную ковровую дорожку тебе постелю. В этот момент в комнату ворвалась мама, которой показалось, что больной сын разговаривает по телефону непозволительно долго и это может отрицательно отразиться на его ослабленном здоровье. Включила свет. Ажуолас взвыл от рези в глазах и спрятал их, припав к стене – до кровати дойти так и не успел. - Вот и какого лешего ты встал? – поинтересовалась мама недовольно и сердито, когда застукала его на месте преступления. – Тебе нельзя вставать. Видишь, встал – и опять кровь пошла. Ну-ка ложись! Госпожа Драздаускене помогла сыну лечь в постель, вынула из его руки мобильник и положила на тумбочку – там уже звучали короткие гудки. - С кем ты так долго разговаривал? - С Братомитом, – сказал Ажуолас, ехидничая. – Ясновельможный пан не только вспомнил о моем существовании, но и соблаговолил почтить меня своим визитом. - Так и знала! Каким еще визитом? Это у вас приколы такие? - Естественно. Поедет он к нам в Литву, ага! Да он на каникулах пол-Европы объездил! Я ему говорю: «В Литву заезжай». А он такой вальяжный: «Нет, не по пути». Госпожа Драздаускене усмехнулась, щепетильно поправляя горку одеял на мерзнущем сыне. - Да ладно, не по пути, - поддержала она его колкости. – Кто его отпустит? Он, может, никуда не ездил, а тебе лапши на уши навешал. Сам посуди. Если ему верить, он такой же, как и ты: он учится в школе, у него есть родители, которым наверняка не понравится, что их дитятко ни с того, ни с сего рванет в какой-то Вильнюс и пропустит занятия. Какой нормальный родитель отпустит своего ребенка черте куда? Мне кажется, он тебе врет, как дышит. Еще и издевается над тем, что ты такой наивный. Ажуолас обиженно надулся. - Давай не будем, - попросил он маму. – Он правду говорит. А меня больше волнует, что я для него пустое место. Он постоянно то телефон от меня отключает, то в чате убегает. Раньше думал, ладно, все равно потом на связь выходит. А сегодня прям добило! Весь день ему звоню, он отключен! Потом перезванивает, такой: «Чего звонил?». Я ему: «Где ты был весь день?». Он: «Да так», типа «не твое дело». Мать вздохнула и грустно улыбнулась, поглядев в изможденное лицо сына, который делал над собой заметное усилие, чтобы казаться веселым. Она хорошо знала, как надоедает ему, такому доброму и наивному, своими лекциями, и ловила себя на мысли, что ей самой порядком надоело с ним ругаться, пытаясь разуверить в разумности его теплой привязанности к чужому человеку из Интернета. - Наконец-то ты хоть чуть-чуть повзрослел, а то я уж думала, никогда не уймешься, - сказала она, присаживаясь на край кровати, и через ворох одеял погладила Ажуоласа по ногам. – Я вот ему ни капельки не верю. Если судить по твоим рассказам, он весь прямо замечательный. И мать у него актриса, и отец богатый, и литовская домработница есть, и особняк шикарный, и сам он весь из себя – хочу, хожу в школу, хочу – нет. - Мама, какая разница? – сын перестал улыбаться и смотрел на нее серьезно и недовольно. – Мы просто общаемся по Интернету, мы никогда не увидимся. Да и общаться скоро перестанем. Такими-то темпами. - Я просто не хочу, чтобы тебя так нагло обманывали, - настаивала госпожа Драздаускене. – Ажуолас, жизнь длинная, а люди разные, ты должен уметь в них разбираться. Если ты будешь верить каждому, тебе это дорого обойдется. Ажуолас заупрямился и поджал губы, отказываясь говорить. - Ладно, это было лишним, скоро сам все поймешь, - сказала мама, улыбнувшись, поцеловала сына в щеку и поднялась с его постели. – Тебе ведь скоро 18. Ты же не хочешь встретить свой День Рождения в больнице? Так что выкинь всякую чушь из головы и подумай лучше о том, как побыстрее выздороветь. Она ушла и выключила свет. Парень еще долго смотрел на захлопнувшуюся дверь и обижался. Ему не нравилось, что мама считает его простачком и идиотом. Все, что он узнал о Братомите за эти два с половиной года, действительно напоминало волшебную сказку, слизанную с какого-нибудь молодежного американского сериала. Но это была правда! Фантастически богатые родители, кошка благородной породы с дурацким именем Марыська, бесконечные предложения сняться в сериале, от которых гордый пан пренебрежительно отказывается – видите ли, слишком застенчивый, ага! – поездки в Египет, Турцию, Испанию, Францию, от которых его тошнит, элитарная школа, ссоры с учителями, безнаказанные срывы уроков, победы на выставках в модной художественной студии. Пусть другие говорят, что в настоящей жизни так не бывает, а Ажуолас знал на все сто, что Братомит ему не врет! Доказательством тому был один простой факт, который доводил литовца до белого каления: поляк не хотел с ним общаться и не заседал сутками в Интернете, в этом безотказном, никогда не ломающемся трансформаторе, который помогает любому желающему надеть на свое невзрачное лицо с потухшими глазами цветастую маску и стать тем, кем он только ни пожелает – в этом-то мама как раз была права. А в целом, она была несправедлива. Ажуолас упрямо не собирался с ней соглашаться, несмотря на то, что бесконечно ее любил и сильно обижался на Братомита за его равнодушие и пренебрежение. Его никто не понимал, а ему было одиноко и очень хотелось поддержки верного, любящего человека! Вдруг в голову стукнула бредовая мысль! Ажуолас потянулся к телефону и набрал номер Мантаса. В последний раз они разговаривали на Рождество, поздравляли друг друга с праздником. Нынче тетя Рута в Вильнюс решила не ехать, и Ажуоласу не довелось ломать с братом кучос , чему он даже обрадовался, потому что до сих пор злился на Мантаса за неудавшуюся контрольную работу и последовавшее за ней наказание в виде реферата. Но так уж получилось, что именно сейчас любимый двоюродный брат был единственным, кто мог развеять тоску опустившего руки Ажуоласа. Не прошло и двух гудков, как Мантас схватил трубку и заговорил поспешным шепотом: - Привет, Ажуолюкас! Подожди секунду… Что хотел? Ажуолас услышал, как брат торопливо затопал ботинками по жесткому звонкому покрытию, и догадался, что тот находится в каком-то общественном учреждении. - Приедь ко мне, мне так плохо! – разнылся юноша, минуя приветствия и прочие пустые фразы, отдающие дань вежливости. - Что такое? – воскликнул Мантас уже нормальным голосом. - Я болею! Мне жутко холодно, я не могу согреться! У меня кровь из носа постоянно идет! Я с кровати встать не могу! Мне ставят болючие уколы и кормят тертой морковкой с яблоками! Всем на меня по фиг! А еще дистрофиком обозвали! Мантас помолчал секунду, а потом тяжко вздохнул и пробубнил: - Что же вас всех приспичило разболеться? Ты тоже в больнице? - Нет, я дома. А кто еще в больнице? - Мама. Я у нее сейчас. - Да? Тетю Руту в больницу положили? Мама сказала, что она просто заболела. - Ну да, сначала просто, а два дня назад положили. Сказали, лучше полежать. Я не могу сейчас к тебе приехать, мне маму надо навещать. До выходных ты не умрешь? Ей как раз ядреную капельницу будут делать, не до меня будет. Еще навру ей, что у меня усиленные тренировки на выходных. В пятницу тогда пораньше от нее уйду, и сразу на автобус. А в субботу вечером в Каунас. Потерпишь? - Постараюсь, - пробормотал Ажуолас обиженно. - Ладненько. Только не говори никому, что я к вам поеду. Если мама узнает, ее инфаркт хватит. А там, по факту, уж как-нибудь. - Хорошо. - Ну, я побежал. Выздоравливай там! До выходных! - Давай. Ажуолас положил трубку и надул губы. Он был и рад, и недоволен одновременно. Он хотел видеть брата здесь и сейчас, а не ждать три дня до выходных! Но вместе с тем он был безмерно счастлив, потому что увидит его в любом случае. В комнату снова вошла сердитая мама и вместо того, чтобы надавать по ушам непослушному ребенку, причинила неимоверную боль его глазам, резко включив свет. - Ты опять? – пронзила она сына пристальным волчьим взглядом. – С кем болтал? - Ни с кем, - ответил Ажуолас, прячась под ворохом одеял. Госпожа Драздаускене подумала, что он снова думает огрызаться, и понятия не имела о данном Мантасу слове не выдавать его план побега. - Я просила тебя поменьше болтать? – заворчала мама, подойдя к тумбочке и конфисковав телефон в качестве пресечения очередных попыток кому-нибудь позвонить. – Ты знаешь, какие от телефона мощные излучения? - Мам, отдай! – захныкал Ажуолас умоляюще. – Ты что, боишься, что они меня, как ветром, снесут? - Вот что это за ребенок такой неуправляемый? – засмеялась госпожа Драздаускене. – При смерти почти лежит, а все равно препирается! - Неправда! Литовцы – смиренный народ! - Пятую точку, литовец, готовь! Уколы ставить пора. Услышав столь «радостную» весть, смиренный литовец раскапризничался, как китайский мандарин. - Нет! – заголосил Ажуолас. – У меня весь зад уже болит! - Два укола поставили, и уже весь зад болит! - Нет! Упрямо заладив это слово, как попугай, Ажуолас принялся плотно кутаться и путаться в одеялах, чтобы маме как можно труднее было подобраться к его тощей попе. - Смиренный народ… - хохотала госпожа Драздаускене, наблюдая за этим барахтающимся на скрипучей кровати коконом. – В психбольницу этот народ надо! В отделение для буйных! Когда она ушла за шприцами, Ажуолас выполз из своего укрытия и обреченно сложил руки на груди, понимая, что экзекуции ему не избежать. После этих мелких хулиганств ему стало жарко и захотелось смеяться. Он глядел в коридор через открытую дверь вновь заблестевшими глазами и прислушивался к голосам своей семьи. До него вдруг дошла одна простая, но очень важная вещь: два с половиной года он гонялся на бескрайних просторах Интернета за неуловимым поляком в надежде найти в его лице хорошего друга, с которым всегда легко, спокойно, интересно и который никогда не предаст. Преследовал его, вылавливал, хватал, упускал и снова догонял, не замечая, что совсем рядом, в его стране и даже в его доме, есть вполне реальные люди, которые по-настоящему его любят и ни за что от него не отвернутся. Которые всегда были с ним, невзирая на его капризы, его гримасы, язвительные колкости и обидные слова. Которые успокаивали его и старались поднять ему настроение каждый раз, когда он грустил. Которые ухаживали за ним, когда ему было больно и нездоровилось. Которые сразу бросились на выручку, когда ему стало очень-очень плохо. Мама, папа, Мантас. И даже вредненькая сестренка Аника. Вот как раз она проскакала мимо комнаты Ажуоласа и неожиданно заглянула к нему с баночкой йогурта. - С ананасом будешь? – спросила она, демонстрируя йогурт прямо из коридора. - Буду, - благодарно улыбнулся Ажуолас и протянул руку, прося отдать ему лакомство. - А вот укол поставишь, и получишь! - сестра издевательски показала язык и убежала, оставив брата смеющимся, сложившим руки на груди в попытке изобразить деланную обиду и, самое главное, без йогурта. *** Получив-таки укол и вожделенный йогурт, Ажуолас провалился в тяжелый больной сон. Утром он вполуха слышал, как мама тихонько расставляет на тумбочке таблетки, вареные яйца и тертые овощи, в полудреме получил от нее болезненный укол с витамином Б, снова уснул и проснулся около полудня, когда за окном ясно светило солнце, а голова болела и давила самым противным образом. Несмотря на то, что вчера он раз и навсегда решил задушить виртуальную дружбу с Братомитом, сегодня на сердце было пусто и тоскливо – из-за того, что не было больше того счастья, которое в самых причудливых формах наполняло его жизнь последние два с половиной года. Примерно то же ощущают дети, когда взрослеют и перестают верить в волшебство рождественской ночи. Вроде, все осталось по-старому, только нет больше в груди того болезненно-сладкого сердечного трепета в предвкушении чуда. Ажуолас лежал на подушке и глядел на компьютер потухшими глазами. От болезни и лекарств он весь высох. Некогда сальная кожа теперь шелушилась, корни спутавшихся выпадающих волос больше не становились жирными, подсохли даже прыщи. Сухой изнутри и снаружи – Ажуоласу не нравилось быть таким. Ему хотелось шуметь по мелочам, смеяться без причины, материться по-русски, получать плохие оценки в школе, умиляться над голой кошкой Братомита, которая однажды выскочила вместе с хозяином на улицу, тут же замерзла и залезла к нему за пазуху. Но получалось только тоскливо глядеть на компьютер, сдерживать подкатывающие слезы и ощущать пульсирующую боль в пустой голове. Слезы все-таки выступили. Ажуолас обрадовался, что он был не таким сухим, как ему казалось. Ему хотелось с кем-нибудь поговорить, поделиться своей печалью, выклянчить слова жалости и утешения. Мог бы опять позвонить Мантасу, но мама вчера так и не вернула телефон. Умирая больше от тоски, чем от дистрофии, Ажуолас нашел в себе силы подняться и включить компьютер. За то время, пока он к нему не притрагивался, в его электронном ящике накопилось много сообщений от друзей Братомита. Но литовец не захотел их читать, оставил на потом. Он очень любил этих поляков, с ними было весело и занимательно, но без Братомита они выглядели… как палочка без мороженого. В таком скверном настроении с ними лучше не связываться. Одноклассники Ажуоласа были в школе. Чат практически пустовал. Один-единственный контакт светился зеленым значком – Коля из Новосибирска, прозванный Мантасом сибирской язвой, который сразу же позвонил любимому литовскому другу в голосовом чате. Ажуолас вздохнул и устало поздоровался с ним, передразнивая сибирский окающий говорок: - Здоров будь, боярин. - Здравствуй, здравствуй! Нашлась дорогая пропажа! Где ты был? Грустно улыбаясь, то и дело запинаясь, путая русские окончания и норовя перескочить на литовские словечки, Ажуолас слабым голосом рассказал ему обо всем: об инциденте на уроке истории, о болезни, об уколах, даже о последнем разговоре с Братомитом и о том, что окончательно в нем разочаровался. - Так он к тебе сегодня приедет, что ли? – переспросил Коля, когда Ажуолас закончил жаловаться. - Какой дуб тебя укусил, с какой ты мухи рухнул? – усмехнулся литовец невесело. – Я же сказал, он прикололся! С чего он ко мне сегодня приедет-то? - Ну… Я что, чего-то недопонял? Мне показалось, что он сегодня к тебе намылился. - Да ну! Никакой поезд и никакой автобус за один день его сюда не привезет, потому что дорога от Варшавы до Вильнюса занимает почти сутки, я уже как-то интересовался. Он же не бросился сразу после звонка покупать билеты на последний поезд, который уже ушел. Ему же все-таки нужно хоть какую-нибудь сумку собрать. Коля многозначительно хмыкнул и активно застучал по клавишам. - Эй, ты кому там наяриваешь? – позвал его Ажуолас, собираясь обидеться за невнимание к своей персоне, такой нежной и ранимой в последнее время. - Да расписание рейсов смотрю. Ну да, автобусом и поездом он сегодня не приедет, даже если очень захочет. А вот в ваш аэропорт сегодня аж три самолета из Варшавы прилетает! Нет, уже два. Один прилетел 15 минут назад. - Ты с ума сошел? - Сам посмотри! Коля скинул ссылку на расписание авиарейсов, но Ажуолас категорично ее отклонил. - Я о другом! – сказал он настойчиво. – Ты серьезно думаешь, что он ко мне поедет? - А чего нет-то? Хороший парень. Умирает. День езды всего. Въезд свободный. Чего б не съездить? Я бы сам к тебе давно скатался, да только у нас от Новосиба до Москвы доехать дороже, чем от Москвы до Америки. Имей это в виду, если в нашу великую страну соберешься. Да и визу у нас шиш получишь… - Хватит меня травить, не поедет он ко мне! - Да ладно, ладно, хозяин барин! Только если он сейчас прилетел, вышел из аэропорта и заблудился, это на твоей совести. - Коля, блин, язва сибирская! Все, я в аэропорт! - Погоди! - Потом созвонимся! Недосуг мне с тобой, боярин, лясы точить! - Постой! Куда ты в таком состоянии? Позвони ему сначала! Или такси хотя бы возьми! Но связь оборвалась еще на слове «постой!». Помутившись рассудком, забыв себя самое, не зная вообще, где этот аэропорт находится и как до него добираться, Ажуолас дополз до шкафа, натянул джинсы и свитер прямо на пижаму и, держась за стенку, вышел в коридор. У него снова открылось кровотечение, он вытер нос рукой и продолжил свой путь. На пороге он нахлобучил шапку на жидкие волосы, просунул в рукава куртки тощие слабые руки и мужественно выдержал процедуру завязывания шнурков, которая в последний раз обернулась для него потерей сознания. Аккуратно, хватаясь за перила, как он делал, когда выходил на коньках и роликах, паренек медленно спустился по лестнице. Такого никакое «постой!» не остановит! На улице было красиво, мокро и холодно. Недавно тонким слоем выпал хиленький снежок. Ажуоласу как будто полегчало от свежего воздуха, и он начал активно соображать, как попасть в вильнюсский аэропорт. Первый прохожий, которого он остановил, ответил ошалело и чуть испуганно: - Садись на автобус такой-то, доедь до остановки той-то, там пересядь на этот-то, конечная остановка будет аэропорт. А еще тебе нужно в больницу. Но Ажуолас не только не пожелал пойти в больницу, он еще и вполне благополучно добрался до аэропорта, по дороге всего раз чуть не потеряв сознание, два – чуть не свалившись со ступенек автобуса и пять – чуть не угодив в машину скорой помощи, которую некоторые пассажиры так и норовили для него вызвать. Неудивительно, что юноша растерялся, когда увидел перед собой незнакомое здание с обширной площадкой. Где-то вдалеке за ним шумели самолеты. Вот один из них только-только оторвался от промерзлого мокрого асфальта и устремился в затянутое серыми облаками небо. Делая над собой усилие, чтобы не шататься, Ажуолас пошел на своих тощих непослушных ногах к главному входу. У стойки металлоискателя он остановился и спросил у полицейского: - А правда, что самолет из Варшавы уже прилетел? Страж порядка посмотрел на него недоумевающими глазами. - Кажется, да. Ажуоласа пропустили в холл. Там было много регистрационных стоек и еще больше народу, снующего туда-сюда с сумками и чемоданами. Парень затравленно смотрел по сторонам и не знал, куда ему пойти. Наконец, сориентировавшись по указателям, он направился в зал ожидания. Братомита там не было. В замешательстве, не зная, что делать, и не веря во все происходящее, Ажуолас нашел самое отдаленное, укромное местечко и забился в него. Ему нужно было многое обдумать в тишине и спокойствии. Время близилось к двум часам дня, Варшава высветилась на табло как пункт назначения. Самолет должен был прилететь через час. Как на иголках, Ажуолас ерзал все это время в кресле, а когда самолет прибыл, Братомита среди пассажиров снова не оказалось. Литовцу все больше это не нравилось. Список вариантов развития событий значительно расширился: 1) Коля накаркал: поляк прилетел прошлым рейсом, самостоятельно поехал в город и заблудился; 2) поляк прилетит следующим рейсом; 3) поляк не прилетит вообще. - Или, может, у нас не один аэропорт? – поинтересовался Ажуолас у самого себя. Вся эта ситуация казалась такой ненормальной и неестественной, что литовец снова поддался пакостному предчувствию подвоха, которое внушил себе вчера. - Какого черта я его послушал? – злобно всхлипнул он, закрыв костлявыми руками запылавшее от стыда лицо. – Что на меня нашло? Чем я думал? Утирая слезы обиды, Ажуолас глядел по сторонам потускневшими глазами, от волнения истекал носовой кровью и держался изо всех сил, чтобы не потерять сознание; воротник пижамы выглядывал из-под куртки, а каштановые волосы были настолько грязны и нечесаны, что парнишка не решался снять шапку. «Еще чуть-чуть посижу, голова пройдет, и обратно домой», - строго приказал он себе. - Молодой человек, пройдемте в медпункт, – вдруг подошел к нему полицейский. - Не надо, я в порядке, - воспротивился Ажуолас, неприветливо пряча нос. Страж порядка скептически скривился. Издалека и не приглядываясь, парнишку, конечно, можно было принять за социально опасный объект, однако шапка с помпоном, куртка модной молодежной расцветки и, в конце концов, пижамный воротник подсказывали, что это безобидный ребенок. Причем очень больной ребенок. - Где Ваши родители, молодой человек? - На работе, наверное. Полицейский немного озадачился. - Тогда что Вы здесь делаете? - Так называемого друга жду. Из Варшавы. - Вы должны быть дома, а еще лучше в больнице. - Можно, я еще чуть-чуть посижу? У меня голова кружится. Если я прямо сейчас поеду домой, я ласты по дороге склею. - Не беспокойтесь, я вызову Вам машину, и Вас быстро и с комфортом довезут, куда скажете. Ажуолас поднял на полицейского вымученный благодарный взгляд. Как Бог, даровал ему страж порядка шанс вернуться домой, лечь обратно в постель и, словно страшный сон, забыть эту несуразную поездку в аэропорт. Когда юноша собрался согласиться, сомнения снова одолели его упрямое сердце, и Ажуолас, решившись идти до конца, отказался. Полицейскому ничего не оставалось делать, кроме как проверить его паспорт, удостовериться, что документ в порядке, и оставить парня в покое. Мужчина дал себе установку не спускать глаз с этого ребенка и в случае чего вытребовать у него телефон родителей – пусть сами уговаривают свое чадо, пусть хоть под мышки утаскивают, если тот по-прежнему будет таким же несговорчивым! Периодически засыпая, Ажуолас просидел в аэропорту почти до девяти вечера. В конце концов, голос диспетчера, электронный, раскатистый, бьющий по ушам и непонятный, произнес нечто похожее на «Варшаву». На табло, наконец-то, высветились заветные буквы – последний самолет прибыл. Настал момент истины. Заранее зная, что его ожидания не оправдаются, и еще больше боясь этого мучительного предчувствия, Ажуолас встал поодаль от толпы встречающих, спрятался за колонну и не осмеливался оттуда выглянуть. Таким образом он благополучно прокараулил всех, кто выходил из ворот, и успел застать только последнего человека – солидного мужчину средних лет, который сразу же приложился к телефону и стал договариваться о встрече. Все пространство заполнилось вновь прибывшими людьми, от них рябило в глазах, и в нос бил незнакомый сладковатый запах чужой страны. Люди из Варшавы как будто принесли с собой свежий прохладный воздух, которого так не хватало волнующимся легким Ажуоласа. Они смеялись, громко разговаривали на разных языках, выглядели довольными и счастливыми. Все друг от друга отличались, все разбегались по сторонам. Никто не казался потерянным. А Братомита среди них не было. Ажуолас все смотрел на ворота отчаявшимся взглядом и в глубине души надеялся, что вышли не все пассажиры, что его польский виртуальный друг окажется среди них, но стюардесса жестоко его разочаровала, закрыв дверь. Сдавшись подлости обмана своего собственного больного воображения, литовец покинул надежное укрытие и вышел на середину зала. Мимо сновали литовцы, выглядящие, как русские, русские, выглядящие, как поляки, поляки, выглядящие, как литовцы, и кто-то еще. Однако ни одной души, выглядящей, как Братомит. - Его нет… Сердце оборвалось и похолодело, кровь из носа хлынула с такой силой, что пару густых капель ударились о гладкий пол. Ажуолас едва сдержал слезы: плачущий парень с кровью из носа выглядит еще нелепее, нежели просто парень с кровью из носа. - Его нет… Несмотря на то, что к этому удару Ажуолас был готов еще со вчерашнего вечера, он оказался самым страшным за всю его короткую жизнь. В глазах темнело, а в голове вперемешку с ускользающими остатками сознания роилась дюжина пустых, никому не нужных вопросов: как добраться до дому, вернулись ли с работы родители, как объяснить им свое отсутствие и кучки нетронутых таблеток на тумбочке? Ноги перестали чувствовать твердую почву. Братомит навсегда ушел из сердца, оставив место жадному и коварному недугу. Ажуолас был насквозь больным. Шатаясь, он из последних сил добрел до ближайшей колонны и ухватился за нее рукой. Глядя в пол, юноша увидел ударившиеся об него капли крови, шмыгнул набитым носом и с ненавистью провел по нему рукавом, неслышно прошептав на последнем издыхании: - Его нет… Ноги подкосились, рука соскользнула, и совсем юный худенький литовец без чувств рухнул на пол. *** Несложно догадаться, какой переполох и истерия царили в доме Ажуоласа в тот вечер: несчастный больной пропал, оставив после себя не только нетронутую еду и таблетки на тумбочке, но и море крови на стенах! - Госпожа Драздаускене, Вы издеваетесь надо мной? – с укором обратился к безутешной матери господин Станявичюс. Получив сообщение о том, что его шебутной Ажуолюкас пропал при очень кровавых обстоятельствах, полицейский немедленно вызвался присутствовать на месте преступления. – Это, по-вашему, «вся квартира в крови»? – стыдил он госпожу Драздаускене за два бледных кровавых отпечатка пальцев на обоях в прихожей. Господин Драздаускас поднял на уши всех соседей и начал обзванивать вильнюсские больницы. Один за другим прибегали одноклассники мальчика и докладывали, что не нашли его ни тут, ни там. Петр Николаевич организовал телефонный рейд по моргам – Боже, сохрани! Но о непоседливом Ажуоласе, который еще утром не мог встать с постели, не было ни слуху, ни духу. - А Ужику-то позвонили? – вдруг осенило русского старика. - Позвонили! – вскричала госпожа Драздаускене истерично, продемонстрировав телефон, который вчера отобрала у сына. - Эгле, просил же не забирать у детей телефоны! – со слезами в голосе пожурил ее измученный горем муж. – Им это что в лоб, что по лбу! - Да говорю вам, посмотрите на вокзалах! – в который раз просила Аника, устало наблюдая за всем этим цирком со стороны. - Анюте, ну какие вокзалы? – всхлипнула мама, совершенно не понимая настырных и неуместных советов дочери. - Ты же сама вчера возмущалась, что поляк над ним прикалывается, типа собирается приехать. - Так он же сам сказал, что это шутка! - А ты прям не знаешь, какой он долбанутый! Родителей Анике и в этот раз убедить не удалось. Однако полицейский послал запрос в отделение, и через пять минут стражи порядка, находящиеся на дежурстве на вокзалах и в аэропорту, получили по рации сообщение о темненьком больном мальчике в пижаме и с литовским флагом на шапке с помпоном. - Нет, не пробегал, - доложили автовокзал и железнодорожная станция. - Уже не бегает, в обморок только что шлепнулся, - напряженно отозвался полицейский, который приставал к Ажуоласу в зале ожидания, и, не отрывая рации от уха, бросился в толпу, обступившую потерявшего сознание молодого человека. Его уже успели уволочь из центра зала и посадить у ближайшей колонны. Несколько человек склонились над ним и приводили в сознание. Один из них, опрятный белокурый парень в добротном черном пальто, уверенными движениями очищал его нос от крови белоснежным платком, а потом давал понюхать флакончик с нашатырным спиртом. - Приходит в себя... – сквозь кристаллическую пелену возвращающегося сознания услышал Ажуолас звонко искрящиеся и переливающиеся всеми цветами радуги польские слова. – Эй! – чужие теплые пальцы мягко похлопали по впалым холодным щекам. Литовец открыл глаза и сквозь поволоку отпустившего обморока увидел лицо Братомита, злое, как сам черт, и бледное, как лист бумаги. - Бартек? – прошептал он, вымученно улыбнувшись окровавленными губами. – Я что, умер? - Еще нет. Но сейчас я тебя придушу! Зачем ты приперся? Кто тебя просил? - Но ты же не знаешь моего адреса… - Да неужели? Бандероль, значит, не ты мне отправлял? И адрес на ней не твой? - Но ты не должен был приехать… - Здрасьте! Я тебе вчера сказал, что приеду. Ты мне даже что-то ответил. Опять кровь пошла! Она у тебя вообще останавливается? Подержи, я салфетки достану. Братомит вложил окровавленный платок в бесчувственную руку Ажуоласа и аккуратно прижал ее к его носу. Литовец глядел стеклянными немигающими глазами, до сих пор не веря, что происходящее имеет место быть наяву, а не во сне и не в предсмертных видениях. Братомит копошился в рюкзаке намеренно долго. Его терзали противоречивые чувства: с одной стороны, он хотел помочь литовцу, а с другой, боялся снова показать ему свое лицо, вдруг запылавшее пламенем стыдливого пожара, когда Ажуолас открыл глаза и улыбнулся окровавленным ртом. - Не пялься на меня, я этого не люблю! – рыкнул Братомит, все-таки показав разгоряченное лицо, и сунул Ажуоласу под нос свежую салфетку. Литовец опять заулыбался теплой блуждающей улыбкой, тем самым окончательно добив поляка с его стыдливым характером. Не так Братомит представлял себе их первую встречу в реальной жизни. Думал, спокойно приземлится, сядет в такси, на пальцах объяснится с водителем, подъедет прямехонько к двери подъезда, позвонит по домофону, услышит уставшее хрипловатое «Кто там?», поднимется на четвертый этаж и, наконец, увидит этого треклятого литовца, зябко кутающегося в старую растянутую кофту, в которой по дому щеголяет вся семья, когда простудится или подцепит какую-нибудь другую болячку. Братомит принял его слова о скорой кончине за чистую монету. Даже когда Ажуолас сознался, что это была неудачная злая шутка, поляк, который силился казаться спокойным, как удав, потерял покой. Прежде всего, ему было стыдно возвращаться в школу, и Братомит без колебаний решил продлить себе каникулы под предлогом визита к своему ненаглядному больному другу, на которого в обычном состоянии даже смотреть не хотел. Тешась гениальностью этого коварного плана, поляк не придал значения тому, что в душе ему было очень жаль литовца и совестно перед ним за свое обижающее поведение. Ни одного мускула не дрогнуло на его лице ровно до тех пор, пока истекавший кровью Ажуолас не потерял сознание на его глазах. Поначалу Братомит не заметил его, потому что тот прятался за колонной, и проскользнул мимо в комнату выдачи багажа, затерявшись в потоке проплывающей волны прибывших из Варшавы пассажиров. Затем, разбираясь с указателями на ненавистном ему английском языке, он сделал большой круг по центральному залу и оказался в пяти шагах от припавшего к колонне Ажуоласа. Через две секунды литовец упал в обморок. Уловив краем глаза резкое движение в стороне, Братомит обернулся и, еще не успев разглядеть в несчастном своего незадачливого виртуального друга, обомлел, будто его окатили ледяной водой из ведра. Сердце оборвалось, внутри все похолодело. Позже поляк даже не сможет вспомнить, какие мысли роились в его голове в тот момент. Он подлетел к Ажуоласу в порыве какого-то животного инстинкта, поддел ладонью его ощерившуюся костями спину и на долю секунды прижал к своей разрывающейся от боли груди слабое бесчувственное тело. - Ты прости меня, - едва раскрыв губы, прошептал Братомит одним быстрым словом, и короткий порыв дружеской нежности отпустил его так же скоро, как захватил в свой мучительный плен: теперь поляк абсолютно осознанно утаскивал Ажуоласа из центра зала, на ходу стаскивая с плеча рюкзак, чтобы достать аптечку. Что делать дальше, он знал, как гимн своей страны. - Расходимся, господа! – разгонял толпу подоспевший полицейский. – Скорая помощь уже подходит, смотреть больше не на что. Отправляющимся – приятного полета! Прибывшим – добро пожаловать в Вильнюс! Веселого времяпрепровождения в столице! - Да уж, веселого! – раздавались хохотки то здесь, то там. – Если люди еще в аэропорту сознание теряют, то ли еще будет! Когда любопытствующие разошлись, полицейский попытался выгнать Братомита, которого принял за самого неравнодушного, но, тем не менее, постороннего прохожего. - Это мой друг из Польши, я его встречал, - вмешался Ажуолас. - Тебя сейчас родители с ремнем встретят! – строго отрезал полицейский. – Что это за друзья такие, которые больных из постели вытаскивают? Будьте любезны, документы, друг из Польши! Братомит зыркнул на литовского стража порядка злобно и недовольно: шкурой чувствовал, что теперь его до конца дней всяк, кому не лень, будет обвинять в том, в чем он не виноват! Не он же, в конце концов, просил этого дистрофика тащиться в аэропорт! - Паспорт… - переведя просьбу полицейского, робко подергала за рукав причина всех его бед. Братомит в угрюмом молчании сунул стражу порядка удостоверение личности. Отдав должное формальностям профессии, полицейский вернул поляку его документы и продолжил выполнять свой долг с еще большим усердием. - Это что? – поинтересовался он, взглядом ткнув в кучку причиндалов, которые Братомит выложил из своего рюкзака поверх аптечки: складной нож, газовый пистолет, электрошокер и прочие бесхитростные средства самообороны. Имея на сборы в Литву бессонную ночь и еще пару часов, поляк все же умудрился досконально подготовиться к поездке. «Литва – славная страна. Уровень криминала здесь довольно низкий», - писали в путеводителях, которые он изучал в четыре часа утра, будучи не в силах сомкнуть глаз. Просто не носите с собой большую сумму денег и дорогие украшения. Телефон, планшет, ноутбук и фотокамеру лучше сдайте на хранение под семью замками и не вынимайте их до окончания своего пребывания в Литве. Ставьте автомобиль на сигнализацию, запирайте на ключ и заблаговременно вынимайте магнитолу. Избегайте вечерних прогулок, а в темные подворотни не заходите ни в какое время суток. Если Вы пренебрегли этими советами, Вас ограбили и ни за что, ни про что отколотили на улице Старого Города, - не обвиняйте Литву и ее жителей, потому что уровень криминала в этой стране очень низкий! Братомит не стал испытывать судьбу и последовал мудрым советам интернетного путеводителя. Поэтому вместо любимого полотенца, мягкой подушечки, пижамы с Винни-Пухами, плюшевого зайчика, именной кружки и прочих слабостей, перед которыми не может устоять большинство путешественников, он запасся действительно необходимыми вещами: аптечкой, холодным и огнестрельным оружием и номерами абсолютно всех служб безопасности литовского, европейского и международного масштаба… - У тебя разрешение на транспортировку этого добра есть? – поинтересовался полицейский. Братомит не знал литовского языка, но по резкому, угрожающему тону литовского стража порядка понял, чего тот от него хочет. Скучающе-раздраженно закатив глаза, всучил Ажуоласу свой паспорт, чтобы не мешался, и полез во внутренний карман пальто за аккуратно сложенными там необходимыми документами. Литовский полицейский внимательно изучил бумаги и покосился на бирку, прикрепленную к рюкзаку поляка. - Летело в багажном отделении, ладно, – добавил он уже успокоившимся тоном, без энтузиазма, как бы объясняя к самому себе, что придраться больше не к чему. Братомит неласково покосился на него и требовательно протянул ладонь, прося возвратить его ценные бумаги. Получив обратно документы на оружие, он повернулся к Ажуоласу, чтобы забрать свой паспорт, и обнаружил, что тот обливается горючими слезами. - Что с тобой опять? – резко ударил он словами, бледнея от нахлынувшей тревоги и тут же краснея от усилий скрыть эти сантименты. - Ты даже не Братомит, - всхлипнул Ажуолас, поливая слезами паспорт поляка и вытирая тыльной стороной дрожащей ладони подсохший было нос. - Ну, как же? В Интернете я Братомит, - пожал тот широкими плечами, притихнув и вконец раскрасневшись. – Это из старой сказки. Расскажу потом, если хочешь. Ее уже мало кто знает. - Бартломей, - прочитал Ажуолас в паспорте, дрожа облезлыми губами. – Я думал, тебя Братомит зовут. - Нет, рыба моя, Бартломей меня зовут. Чего плачешь? Имя некрасивое? - Красивое. Я о том… - пробурчал Ажуолас тихо, подавляя новый приступ рыданий. – Что два с половиной года с тобой общался и не знал, как тебя зовут. Какой же я дуб! Бывший Братомит, наконец, перестал хмуриться на свое стеснение и ласково засмеялся, потрепав Ажуоласа по плечу. Не один литовец был грешен в своем незнании, кого как зовут, поляк об этом помнил. - Ну, не знал и не знал, теперь знаешь, - сказал отныне-Бартломей вместо того, чтобы признаться, и успокаивающе заглянул Ажуоласу во вновь заблестевшие глаза. А потом подошли санитары и с помощью поляка отвели несчастного больного в медпункт. *** Свою первую поездку в Литву Братомит себе тоже не так представлял… Не ожидал он, что сразу по прибытии попадет в парк аттракционов, который по экстремальности не уступит никакому Дисней Лэнду! После интригующей капельницы в медпункте аэропорта его ждала романтическая экскурсия по ночному Вильнюсу. С еле живым литовским дистрофиком. В служебном автомобиле литовской полиции! А по прибытии домой к главному виновнику торжества поляк получил мощный заряд адреналина в виде объяснений с его матерью. Госпожа Драздаускене, едва не сошедшая с ума от горя, устроила нежданному гостю такую взбучку, словно тот не просто вытащил больного Ажуоласа из постели и заставил его тащиться на другой конец Вильнюса, так еще и предложил ему руку и сердце, чтобы подло обмануть и продать в рабство. - Не розумем по-литэфску , - важно и степенно ответствовал ей Братомит. Госпожа Драздаускене сощурилась и потемнела от злости и досады. - Сейчас ты у меня все «розумем»... - прошипела она по-русски затравленным змеиным голосом, не обещавшим ничего хорошего – злыдень Ажуолас давным-давно доложил ей, что его польский друг вполне сносно владеет русским. Обалдевшему несчастному ляху, лишний раз убедившемуся, что от русского языка одни проблемы, не оставалось ничего другого, кроме как мужественно держаться под обвалом советских эпитетов такой сокрушительной силы, что впоследствии даже господину Драздаускасу с его стальными нервами неделю снились кошмары. - Ты же видишь, в каком он состоянии! Он же мог умереть по дороге! – расплакалась, в конце концов, госпожа Драздаускене. - Это не так! Литвины могут жить с температурой сорок и не умирать! – с достоинством ответствовал поляк на неловком русском. - Не обращай внимания, - успокаивал гостя господин Драздаускас, будучи одним из немногих, кто понимал, что в случившемся виноват не поляк, а один лишь взбалмошный нрав Ажуоласа. – Покричит и успокоится. Мама у нас боевая, но совсем незлая. - Все в порядке. Я умею разговаривать с литвинами истеричными. Господин Драздаускас засмеялся. Поляк ему понравился. Потому что ему вообще все нравились, дружелюбным он был человеком. Госпожа Драздаускене тоже вскоре успокоилась, сменила гнев на милость и даже сделала Бартломею комплимент, что его настоящее имя звучит куда благороднее виртуального. В конце концов, самым важным было то, что с ее сыном ничего не случилось, а пресловутый Братомит не только не выглядел человеком, собирающимся обидеть Ажуоласа, но еще и привез в подарок бутылку добротного коньяка, коробку дорогих шоколадных конфет и коллекционные книги Генрика Сенкевича в ручном переплете из натуральной кожи. Красная до кончиков ушей Аника преследовала польского гостя пристальным взглядом, который впервые в ее жизни стал глубоким и не по-детски суровым. Заляпавшись в не менее густой краске, Братомит от нее прятался и на глаза благородному семейству старался попадаться только в паре со своим больным товарищем, ради которого, собственно, и согласился стать главным героем этого литовского фильма ужасов. Давно Ажуолас не чувствовал себя так хорошо и умиротворенно. Он больше не переживал из-за того, что Братомит не хочет с ним общаться. По правде сказать, поляк и сейчас был неразговорчив, заменяя тысячи пустых слов незамысловатой молчаливой заботой. Благодаря ему, Ажуолас впервые за много вечеров пришел за стол на запоздалый ужин. Братомит сам натер ему овощи, нашинковал к ним чеснок, чтобы не так противно было есть, подогрел в микроволновке молоко, вырезал из куска хлеба мякиш, покромсал соленый огурец. Вымыл нож, разделочную доску и вытер после себя раковину! - Ты умеешь делать такие вещи? – ехидно заметила госпожа Драздаускене, то ли издеваясь, то ли делая комплимент. - Я и картофель лопаткой копать умею, - ответил ей поляк той же серебряной монетой. Пока мама терроризировала его вопросами, а он рассказывал об их небольшом огороде, где ему нравится возиться, о литовской няне, которой он иногда помогает, о грязных раковинах, которые в момент выводят его из себя, Ажуоласу позвонил Мантас, в отсутствие матери распоясавшийся до такой степени, что ложился спать в полночь вместо положенных одиннадцати вечера! - Здравствуй, Ажуолас! Как ты? – взволнованно заговорил он в трубку, радуясь голосу брата. – Я билет купил. На послезавтра. В шесть пятнадцать. У вас буду где-то в... - Мантюкас... – оборвал его Ажуолас, незаметно прячась в своей комнате, чтобы никто не подслушивал. – Слушай, такое дело... Ко мне поляк приехал... - Как? – вскричал Мантас, ошалев. - Вот так. Взял и приехал. Дикая история, на самом деле. Ну ладно, приедешь, расскажу. На том конце послышался тяжелый выдох облегчения. - Я уж думал, ты это к тому, чтобы я билет обратно сдал! - Нет, я очень хочу, чтобы ты приехал! Просто... поляка не побей. Он хороший. Я ему рассказал, что заболел. Думал, он прикалывается, а он взял и приехал. Я в шоке. Я еще в обморок грохнулся, он меня откачивал. Вообще стыдобище! И сейчас... котлету мне размял, чтобы у меня зубы не повылетали. Говорю ему – разжуй еще! Вообще чума, мне так стыдно! Я не знаю, на сколько он. Может, в пятницу уже уедет. Не знаю. Но как-то так. Короче, если что... Мантюкас, ну не будь ты злыднем! - А он слабее меня? – вдруг поинтересовался Мантас, выдержав небольшую, но, тем не менее, очень напряженную паузу. Ажуолас улыбнулся – его брат никогда не бил того, кто был слабее его, будь то одноклассница, с которой он ходил на тренировки по рукопашному бою, или соседская чихуа-хуа, которая препротивно обтявкивала его на лестничной площадке. И снова ему было невдомек, что Мантас пошел на эту уловку лишь из детской боязни подмочить свою репутацию. К любимому брату он бы примчался, даже если б у него на кухне в обнимку ели мороженое Гитлер, Сталин и предатель Ягайла! - Да дохляк, ты его просто уроешь! – слукавил Ажуолас и с довольством услышал, как губы брата растянулись в блаженную улыбку. - Не-е-е, - протянул Мантас совсем уже добреньким и умасленным голосом. – Кто ж тогда за тобой ухаживать будет, когда я уеду? Это был самый счастливый день в жизни Ажуоласа! Пусть он страдал от неприятного недуга, зато у него была любящая семья, а сегодня он узнал, что у него есть верный друг, неласковый, но преданный и очень заботливый. А послезавтра он увидит любимого брата. - С кем ты разговаривал? – поинтересовался внезапно возникший со спины Братомит. Ажуолас включил дурачка: - Да так... Друг другом, а брат просил его не выдавать! Ах, как было бы хорошо, если бы эти двое тоже подружились! «Ну уж нет! – тут же одернул себя Ажуолас. – Они же мне вдвоячка со своей любимой историей на уши подсядут!» - Ложись, я тебе почитаю, - сказал Братомит. Ажуолас послушно лег в постель. На столе лежали привезенные в подарок польские книги. Он приготовился слушать. Только поляк неожиданно погасил свет. Ажуолас возмущенно вякнул. - Сейчас, - успокоил его Братомит и зашуршал в темноте. Из рюкзака, на время гостей поселившегося в комнате Ажуоласа, поляк выудил самодельные свечи и старенький обгоревший подсвечник с коловратом бесхитростных детских фигурок. - Как маленькому! – сконфуженно пробурчал литовец, наблюдая смущенными блестящими глазенками за тем, как поляк устанавливает эту конструкцию на его столе. – Книжку почитаю!.. Светильник еще этот!.. Мне почти 18 лет, между прочим!.. Ой, смотри, звездочки! – радостно запищал он, когда по стенам и потолку поскакали веселые тени. - От сердца, между прочим, оторвал! – огрызнулся Братомит. – Мне Аудра его в детстве зажигала, чтобы я не психовал. Свечки, кстати, тоже она делала. Там валерьяна, ромашка и еще какая-то трава. Успокаиваешься почти сразу. Еще одни делает, от них вообще не по-детски рубит. Они темненькие такие. Я потом разложу, чтобы ты не перепутал. А то ты у нас мальчик впечатлительный, тебе не просто сеансы ароматерапии надо устраивать, а три литра валерьянки в день выпивать. - Эй, ты сам сказал, что литовцы смиренный народ! - Не ори, смиренный литовец, соседей разбудишь! Лежи спокойно и слушай! Братомит сел поближе к волшебному узорчатому свету своего детского подсвечника, который трогательно, от чистого сердца, передал во владение другому неуравновешенному дитю. Выбрав из стопки привезенных книг свою любимую, он принялся читать вслух. Ажуолас заложил руки под мягкую ароматную подушку и внимательно его слушал. Под скрежет распахнутой двери таверны, через которую благородный красавец пан Скшетуский выбросил под портки своего противника, и под веселые остроты пана Заглобы, ласково хохмящего над милым богобоязненным литовцем Лонгином Подбипяткой из Мышикишек, Ажуолас заснул сладко и по-прежнему счастливо... *** Проснулся он тоже счастливым. Было три часа ночи, и его прошиб горячий пот. Копошась в полудреме, Ажуолас освободился от кофты, в которой спал. Легкий озноб привыкшего к усиленному утеплению тела вернул его в реальность. В окно просачивался холодный свет угрюмого спящего города. В комнате было пусто, холодно, уныло. Не было никакого Братомита. Бартломея, соответственно, тоже не было. Лишь тень его ночного привидения, во сне сидевшая за столом и читавшая книгу, все еще грела компьютерное кресло и отдавала непривычным запахом Польши. Но сон отступал семимильными шагами, и призрак уходил вместе с ним. Как и во все предыдущие ночи, Ажуолас находился в своей комнате в гордом одиночестве. Все ему приснилось, и единственной вещью, делавшей его счастливым, было лишь ощущение жара, которое жадная болезнь подменила непобедимой мерзлявостью еще в рождественские каникулы. - Приснится же... – прошептал Ажуолас, снова тепло укрываясь и всматриваясь в темноту безжизненным разочарованным взглядом. – Бартломей... Спросить в следующий раз надо. Вдруг его реально не Братомит зовут. И сказку поискать. Глядишь, я еще и экстрасенс. Тяжело вздохнув, Ажуолас прикрыл глаза и вознамерился поскорее заснуть – вдруг Братомит ему снова приснится! Под сомкнувшимися веками еще долго подрагивали силуэты комнаты: уличный свет из окна, компьютерное кресло, тумбочка, поблескивающий на ней телефон... «Мама мне телефон вернула, что ли?» - подумал Ажуолас и открыл глаза. Вот так сюрприз! «Когда это? Когда я уснул? Я точно помню, что она его перед уколами отобрала!» Паренек взял мобильник в руки и нажал на кнопку: все работало исправно. Цифры на дисплее показывали глубокую ночь и какую-то дату. С этой болезнью Ажуолас совсем потерял счет времени! Он не помнил, в каком дне находился. В разделе сообщений хранились старые смс-ки от Братомита. Литовец смутно помнил, как недавно не мог до него дозвониться. Нажал на кнопку вызова. «Абонент временно недоступен», - ответили ему по-польски. - Как всегда! – рыкнул Ажуолас, бросив телефон на место и обиженно свернувшись в калачик под одеялом. Лишь злые глаза поблескивали в темноте и неласково вперились в чей-то незнакомый рюкзак, висящий на ручке шкафа... – Чей это? – вскрикнул парень, подскочил в постели и порывисто, не чувствуя своего тела, устремился к столу. Кто на нем прибрался?.. Чья это книга?.. В обожженном подсвечнике с нелепыми детскими фигурками дымился огарок свечи... Да у него сроду таких вещей не было! Ажуолас пошатнулся и схватился за спинку кресла, чтобы не упасть. Сердце разошлось и отдавало болью после каждого удара. Перед глазами пошли круги. - Пожалуйста, только не в обморок... – скулил Ажуолас под нос, силясь взять себя в руки. Если тот дивный сон был не сном и он сейчас лишится чувств, то непременно окажется, что все увиденное было предобморочными галлюцинациями. – Я в порядке... Пожалуйста... Я в порядке... И Ажуоласу, действительно, полегчало спустя минуту. Боясь каждого своего шага, способного спугнуть хрупкое наваждение, парень тихонько выбрался в коридор и направился в зал: заночевавших гостей обычно клали там. Робко заглянул в холодную темную комнату, опустил взгляд и увидел расстеленный диван. Только Братомита на нем не было… Ажуолас стоял в дверном проеме, опираясь рукой в косяк и ощущая щемящую боль в своей печальной неокрепшей груди. Увидев того, кто спал на диване, он осознал, что Братомита больше не будет. Не будет этого высокомерного, резкого и насмешливого паныча, который грубит в чате, шлет куцые смс-ки, иногда отвечает на звонки и время от времени снится в счастливых снах. Не будет этого волнующего призрака, привлекающего своей надменностью и манящей неприступностью. Почувствовав на себе тяжелый взгляд, тот, кто спал на диване, проснулся и, увидев бледного Ажуоласа в белой футболке, вздрогнул. - Милый Боже! Ты чего? – заворчал он, растирая слипающиеся глаза. – Я подумал, что девочка из «Звонка» пришла! - Почему ты ушел? – спросил Ажуолас хрипло. - Ты уснул! Мне что, до утра твоей спящей физиономией надо было любоваться? Литовец устало улыбнулся. Место Братомита теперь займет такой же высокомерный, резкий и насмешливый Бартломей, но только этот будет живым, настоящим, близким, доступным, теплым, застенчивым, и ввиду вредности своего характера он никогда не признается, что бесконечно любит свое литовское чудо в перьях. - Я подумал, что ты мне приснился, - сказал Ажуолас, грустно и слабенько улыбаясь. - Больное у тебя воображение, что тебе сказать! – все ворчал поляк, покидая уютный литовский ночлег. – Пойдем, уложу! - Нет, я есть хочу. - Ну, пойдем, покормлю, значит! Маскируя смущение и искреннюю заботу неласковыми словами, Бартломей тихо собрал на стол остатки ужина и составил больному другу компанию. Впервые он не злился на то, что Ажуолас разбудил его посреди ночи, и поклялся себе, что больше не станет отключать от него телефон – вдруг литовцу понадобится помощь, как сейчас. Они пили подогретое молоко и из одной чашки ковыряли вилками котлеты. Бартломей выщипывал себе корки хлеба и отдавал Ажуоласу мякиш. Литовец часто показывал пальцем в окно – в продолжение той оригинальной вечерней экскурсии по Вильнюсу. - Если пойти прямо-прямо… Ну, дома, конечно, обойти… Можно прийти к башне Гедиминаса. Мы с пацанами когда гуляем, постоянно до нее доходим. - Ты эту башню с зубов не спускаешь! Она тебе так сильно нравится? - Очень! Говорят, башня как башня. Да эта башня в сто раз красивее, чем Собор Парижской Богоматери! Я, правда, никогда не видел этот Собор… - Раз у тебя такие вкусы, ты немногое потерял. Я тоже готику не люблю. Не люблю, когда всего куча. Люблю, когда все просто. Так что у вас архитектура занятная. Мне бы хотелось пару вещей воочию увидеть. Сводишь летом, когда поправишься. Мне как раз над вступительным проектом уже надо будет задуматься. Решил на архитектора поступать. Ажуолас поперхнулся молоком. - Ты летом к нам собрался?! – вскрикнул он, ошарашенно вылупив глаза. Бартломей приложил палец к губам, прося не шуметь, и спокойно ответил: - А что, я тебе уже надоел? - Я не про то! – вспыхнул литовец, устыдившись. – Просто ты тогда так сказал… - Когда? - Когда я тебя к себе позвал… Когда ты во Францию собирался… - Как? - Ну, типа… «Мне не по пути», все такое… - Ну, мне как бы реально не по пути было. Смотри, вот Франция, Испания, Италия, вот Германия, а вот Литва, - Бартломей сымпровизировал в воздухе нечто наподобие карты. – Совсем в разных сторонах. Я понимаю, что у тебя с историей не лады, но с географией-то что? Красный до корней волос литовец нервно вертел в руках кружку с молоком. - Мне показалось, - заговорил он неуверенно, - что ты имел в виду, что никогда не поедешь в такую отстойную страну, как наша… Бартломей зафырчал, давя смех. - Нет, я не это имел в виду. Следи за языком, а! Мы с этой «отстойной» страной целых два раза унию заключали! И эта «отстойная» страна, между прочим, когда-то пол-Европы в страхе держала! Правду же говорят, что каждый второй литовец поэт! Ему слово сказали, а он уже из него трагедию в три акта сочинил! Край песен, блин!.. Они болтали за остывшими котлетами до самого утра. Наивный литовец нес несусветную чушь, прямолинейный поляк беззлобно над ним смеялся. Оба были абсолютно разные – по характеру, по увлечениям, по достатку родителей, по кругу общения, по национальности, в конце концов. Никто из них не был ни хорошим, ни плохим – оба были неидеальны, со своей придурью, со своими недостатками. Однако у обоих совпадала одна-единственная редкая черта – умение быть собой и принимать людей такими, какие они есть. Уважать их, стараться видеть в них только хорошее, желать им добра. Одна-единственная редкая черта, которая может сделать друзьями не разлей вода даже самых разных людей…