По ту сторону монитора

- Спасибки-спасибки, панове! – лепетал именинник умиленно. – Собираемся завтра у меня в пять! Только попробуйте не прийти и только попробуйте задарить мне еще один смартфон, мне их уже солить не в чем! Ежи? - Да-да? – улыбаясь по ту сторону монитора, отозвался Ажуолас. - Ты когда к нам приедешь, Ягайла наш дорогой? Польша без тебя прям изнывает! - Когда позовете, тогда и приеду! - Два года уже зовем, а ты все не едешь! - Плохо зовете! - Ах, прости, Ядвигу же тебе не подогнали! Все дружно расхохотались. Чтобы стать любимым собеседником и душой этой шумной шляхетской компании, Ажуоласу понадобилось гораздо меньше двух лет, так что все это время он, сам того не осознавая, посвятил польскому языку, в итоге научившись говорить на нем так чисто и красиво, что о его литовском происхождении вспоминали лишь тогда, когда слезно звали в Польшу. - Чувак, я серьезно! – настаивал Влодек, даже тон его голоса, всегда такой дурашливый, вдруг изменился. – Я хочу увидеть тебя на своей днюхе! Ажуолас печально улыбнулся, но ответить постарался весело: - Ну, нынче я опаздываю. Давай на ту осень, лет через восемь? - Через восемь лет ты мне на фиг будешь не нужен, а через год я тебя жду! - Да ну тебя, через год! – вмешался в их разговор Лешек. – У меня после рождественских каникул днюха, приезжай! - Точно, точно! – снова взялся за свое Влодек. – А поживешь у меня. Я тебя на свою кровать положу, из моей чашки кормить буду, мишку своего тебе отдам! - Иди ты! Ежи, у меня будешь жить, у нас хотя бы комната для гостей есть! А если ты не приедешь, я просто не буду справлять днюху и останусь вечно молодым! No Ежи, no party! - Эх, черти, искусители! – засмеялся Ажуолас. – Но я бы лучше летом, чтоб всем удобно было… - Так летом-то как раз неудобно. Летом все кто на Мальдивах, кто в Италии. - На каникулах даже пытаться нечего. Все в разъездах. - Чего летом в этой Польше делать? - О… - растерянно ответил Ажуолас, стараясь сохранять радость в голосе. – Понятно. Тогда я что-нибудь придумаю… А где опять наш Братомит? – добавил он поспешно, чтобы сменить тему разговора, неожиданно ставшего ему неприятным. - Да, вроде, чемоданы собирает. - Да-да, он мне написал, что собираться ушел. - Он же завтра с предками во Францию летит. - Да? – хмыкнул Ажуолас, перестав улыбаться. – А я и не знал. Ну-ка, звякну ему – счастливого пути пожелать. - Давай. От обилия неприятных тем в этой короткой беседе литовцу совсем взгрустнулось. И вовсе не отъезд Братомита был виной его изменившегося настроения, а то, что он опять ни о чем не соблаговолил ему сообщить. - Привет, - сказал Ажуолас невесело, когда поляк поднял трубку. - В чате уже здоровались, - ответствовал тот раздраженно. – Чего тебе? - Ты во Францию уезжаешь? - Ну да. Во Францию, потом в Испанию, потом в Италию, потом обратно через Германию. У родителей кинофестиваль и еще чего-то. По работе. А меня так взяли, на каникулы. - Я рад за тебя. А почему мне ничего не сказал? - Ах, простите великодушно, что я ничего не сказал! В следующий раз заблаговременно уведомлю пана письмом с государственной печатью и подписью президента! - Хватит этого! Тяжело было в чате два слова написать? - Да я сам только что узнал! Пришла мама, сказала: «Так и так. Поедешь с нами?», я: «Естественно, поеду!». Я во Франции сто лет не был! А Италия, м-м-м! Я так хочу в Рим! Увлекшись новой занимательной информацией, литовец забыл, что хотел огреть Братомита тем, что недавняя новость о скорой поездке не помешала поляку растрезвонить о ней половине чата, а самого Ажуоласа, как всегда, проигнорировать. - Ты бывал во Франции? – спросил он вместо этого, веселея на глазах. – Почему ты никогда мне об этом не рассказывал? - Я много где бывал. Тебе будет неинтересно. - Еще как интересно! Расскажи! - Давай потом, когда приеду. Мне надо собраться и хорошенько выспаться. Самолет очень рано. - Ладно. Заезжай в Литву, когда обратно поедешь, лично расскажешь. - Извини, не по пути. - Да уж… - снова опечалившись, вздохнул Ажуолас и выглянул в окно. Братомит уже холодно попрощался и положил трубку. – Сюда он ни за что не сунется, - уныло сказал литовец красующемуся за окном раздолбанному асфальту, загаженным мусорным бакам, полинявшим гаражам, в беспорядке разросшимся кустарникам и промозглой зимней слякоти, которыми ему улыбалась, словно беззубым ртом, ничем не примечательная улочка литовской столицы, которая вряд ли была такой же красивой и грандиозной, как, скажем, Париж или Рим. Впрочем, Ажуолас не мог знать наверняка, ведь за пределы своей страны он никогда не выезжал: финансы были не те, да и родители таких идей не одобряли… Все верно. Прошло два года, а Братомит все же не решился сменить номер, чтобы отделаться от Ажуоласа раз и навсегда. Поляк ловил себя на мысли, что за это время его жизнь переменилась каким-то странным и нелепым образом. Вроде, все было, как прежде: школа, друзья, художка, безобидные походы в ночной клуб, теплые отношения с родителями и литовской няней, ласковая кошка… Однако за эти два года не выпало ни одного дня, чтобы Братомит чувствовал себя так же умиротворенно и безмятежно, как раньше. Частые смс-ки и звонки непрошеного литовского друга его утомляли, раздражали, и все дни, а иногда и ночи поляк проводил, будто на пороховой бочке, ожидая, что вот-вот его телефон задребезжит и ему придется отвечать на глупые вопросы или поддерживать пустую болтовню. Не помогали ни уговоры, ни яростные старания услужливых друзей: Ажуолас лип к Братомиту, как банный лист. Он был рад любому его слову и ждал ответа, как маленький ребенок своего Дня Рождения, а Братомиту не хватало сил переступить через себя самое и смертельно обидеть такого ласкового и наивного человека. Чтобы оправдаться, он даже пытался глядеть на Ажуоласа с точки зрения прагматики: как-никак, литовец все еще делал за него домашнюю работу по русскому, английскому и даже польскому. В конце концов, такой болтливый и легкомысленный, он умудрялся поднять поляку настроение всякий раз, когда тот бывал не в духе… Никогда еще у Братомита не было таких сложных приятельских отношений. Его польские друзья были совершенно обычными. Они были рядом, когда Братомиту нужна была помощь, они были с ним в кино и на вечерниках, болтали о вещах, которые были всем интересны, никогда не забывали поздравить со всеми праздниками вплоть до Дня Святой Катерины , но стоило компании разойтись по домам, каждый волен был забыть о существовании друзей и жить своей жизнью. С Ажуоласом же у Братомита создавалось впечатление, что он живет под одной крышей с докучливым младшим братом, которого у него никогда не было, милым и забавным, однако донельзя надоедливым. Вроде, и любишь, но в то же время так хочется съездить промеж глаз! Вот Братомит и терзался, не зная, что делать, злился на себя и на Ажуоласа, срывался и грубил ему, а потом первый лез мириться. Так и прожил два года. Повзрослел, стал ладным восемнадцатилетним юношей с красивой военной выправкой своего немецкого деда и высокомерным томным взглядом всех остальных польских предков. На него уже кокетливо поглядывали одноклассницы, да и сам он стал ходить на вечеринки не только ради того, чтобы поболтать с друзьями о новом популярном фильме. Младший братик, рожденный чужими родителями и живущий в чужой стране, все меньше вписывался в область его интересов, поэтому день ото дня раздражал все сильнее и сильнее. Ажуолас, в свою очередь, чувствовал, что Братомит неумолимо от него отдаляется. И это причиняло ему дикую боль. Польша и ее надменный обитатель в последнее время стали единственной отрадой в жизни подрастающего Ажуоласа. Он вырос и по-прежнему оставался тем же веселым и очаровательным молодым человечком. Угловатым. Сутулым. Длинноруким. С большим ртом. С отросшими жидкими волосами на продолговатой голове. С богатыми созвездиями прыщей и черных точек на лбу, щеках и подбородке. Отчаянно худым. Неприлично худым. Безобразно худым! - Ничего себе! – закрепив бегунок аккурат над макушкой Ажуоласа, присвистнула школьная медсестра на медосмотре. – Драздаускас, ты за год подрос на тринадцать сантиметров! Ажуолас неловко улыбнулся и, затравленно прикрывая ребра костлявыми руками со слабенькими бицепсами, направился в следующую инстанцию. У весов нетерпеливо ждала вторая санитарка. Весу Ажуоласа она обрадовалась гораздо меньше, чем ее коллега – его росту. - Драздаускас, шестьдесят три килограмма! При твоем-то росте! - Шестьдесят три? – высунулись из-за ширмы вездесущие Пулемет и Андрюс. – Для модельного бизнеса, конечно, толстоват. Килограммчиков десять еще бы скинуть, и будет само то! - Вы только девчонкам не говорите, сколько он весит! – добавил ехидный Пыр-Ныр-Мыр. – А то они его побьют от зависти! Ажуолас посмеялся за компанию и ничего не ответил. Он знал, что друзья просто дурили и даже не думали его обидеть, но их шутка его уколола. Этим необъятным горам мышц легко острить, когда они без труда тягают гантели на уроках физкультуры и нравятся девочкам, в то время как похожий на узника Освенцима Ажуолас не может сложить зонтик и вызывает одно-единственное чувство у противоположного пола – материнскую жалость! По окончании медосмотра наш тощенький герой снова надел толстый свитер и благополучно позабыл о своем унизительном выходе топ-лесс. Однако успев получить изрядную порцию негативных эмоций, на последовавшей контрольной по истории он не мог сосредоточиться ни на чем ином, кроме боли и дискомфорта в упирающемся в стул копчике и задевающих его спинку позвонках. Без конца копошась и ерзая, но все не находя удобного положения, Ажуолас не мог не привлечь внимание строгого господина историка. - Драздаускас, у тебя шило в энном месте? Сядь по-человечески! - Мне по-человечески больно сидеть, - огрызнулся Ажуолас озлобленно. Ему было действительно больно и обидно за свое дурацкое телосложение. Более того, он не знал ответа ни на один вопрос. Братомит пару дней назад улетел во Францию и не мог подсказать, когда Литва вошла в состав СССР. А Мантас, как назло, не отвечал на смс-ки. Чтобы уж совсем не позориться и не сдавать пустой лист, под надписью «Контрольная работа №7» Ажуолас добавил «Не удалась» и протянул учителю. - В точку, - хмуро процедил сквозь зубы господин историк и пошел дальше. - Я не могу без него! – в отчаянии взвыл Ажуолас и стукнулся прыщавым лбом о стол. Соседи по партам, тоже не очень-то довольные внезапным отсутствием подсказок из Польши, недобро посматривали на бороздку его торчащего позвоночника и молча собирали сумки. - Драздаускас… - неожиданно на лопатки легла тяжелая ладонь учителя истории, незаметно подкравшегося по завершении сбора трофеев после кровавых интеллектуальных сражений своих учеников. – Ты когда ел в последний раз? Ажуолас поднял с парты голову. Ему захотелось дернуться, чтобы скинуть с себя руку своего злейшего врага, и поднять крик, чтобы впредь тот к нему больше не прикасался, но это было бы слишком грубо и могло только усугубить их бесконечный конфликт. Поэтому Ажуолас просто ядовито огрызнулся: - Ужасно давно. Целых три часа назад. - Отвечаю. Целый стакан компота выдул, - невежливо бросил пробегавший мимо Пулемет. Господин историк убрал руку и разочарованно вздохнул. В его заботливом порыве не было ни капли злого умысла, но Драздаускас, как всегда, воспринял все в штыки. - Ну, раз ты так обильно объедаешься, значит, найдешь в себе силы за каникулы написать реферат на тему СССР, и я сделаю вид, что этого не было, - учитель коротко тряхнул стопкой собранных листков, намекая на контрольную Ажуоласа, которую тот с треском завалил. – Ты в курсе, что еще чуть-чуть, и у тебя будет неаттестация? Ажуолас цыкнул и закатил глаза. С виду это смотрелось, как очередной каприз непутевого мальчика-подростка, но только небо знало, что у него просто не нашлось ни подходящих слов, ни сил, чтобы отреагировать на эту убийственную новость как-то по-другому. - Я не хочу пугать тебя вторым годом, - продолжал бессердечный господин историк. – Я просто ставлю тебя перед фактом, что с неаттестацией тебя не допустят до экзаменов. Так что уж потрудись на каникулах и позаботься, чтобы твой реферат не был позаимствован из Интернета, иначе пеняй на себя. Дрожа всем телом и тяжело дыша от злости, Ажуолас схватил свои вещи и пулей вылетел из класса. Он думал, что ни разу в жизни не получал рождественского подарка хуже, однако не мог догадываться, что наказание историка было только верхушкой айсберга: в учительской господин историк прямой наводкой направился к его классному руководителю и поинтересовался: - С Драздаускасом все в порядке? Он выглядит нездорово. Женщина нервно сглотнула и поджала губы. Похоже, она сама размышляла о пресловутом Драздаускасе не первый час. - Вообще-то не все. Сегодня же собираюсь сходить к ним в гости. У него очень низкая масса тела. А учитель физики застукала его за поеданием школьных цветов… На волейболе Ажуоласа ждал еще один неприятный сюрприз. Весть из школы о подозрительном состоянии его здоровья отбросили сомнения тренера в том, что ослабевшего Драздаускаса стоит выпускать на поле во время городского матча, который состоится сразу после каникул. Даже не успев дойти до раздевалки, Ажуолас узнал, что временно отстраняется от тренировок и не будет участвовать в матче, которого так долго ждал… А вернувшись домой, вместо поддержки и сочувствия он получил фантастический нагоняй. - Как ты нас опозорил! – всхлипывала доведенная до невроза мама, благоухающая запахом валерьянки. – Твоя учительница даже зимний холодильник проверила! Она думает, что мы тебя не кормим! Кто тебя просил цветы из горшков есть? - Да не ел я их! – оправдывался Ажуолас, тоже чуть не плача от отчаяния и обиды. – Мы с Йонасом баловались, он мне этот цветок в морду впиндюрил, а там цветочки были, белые такие, с красным, на звездочки похожие. На них сок был, сладкий такой, горьковатый чуть-чуть. Ну, я и подумал, что он весь сладкий, и начал пробовать. Да я пару листиков всего надкусил! Этим вечером Ажуолас действительно остался голодным: с таким настроением кусок в горло не лез. Он закрылся в своей комнате, сел за стол и по привычке собрался включить компьютер, как вдруг вспомнил, что делать это ближайшие две недели не имеет смысла – Братомита там нет и не будет. Решил пока полистать учебник истории, чтобы наметить, что будет писать в реферате, и в это время в его спортивной сумке, которая теперь долго не будет распаковываться, зазвонил телефон. Это был Мантас. - Привет! – заговорил он дрожащим взволнованным голосом, когда брат принял вызов. – Прости меня! Я телефон в куртке забыл, а из школы только сейчас вышел! Сильно тебя подставил? Ажуолас сглотнул подкатывающий комок слез. - Да нет, ничего страшного, - ответил он, силясь не сорваться в истерику. – Подумаешь, реферат теперь на каникулах писать. Подумаешь, неаттестация выходит. Так что счастливого тебе Рождества. А я уж как-нибудь переживу… Мантас, заикаясь, затараторил свои извинения, но Ажуолас не стал их слушать и положил трубку. Столько всего навалилось, да все такое противное… Ему очень хотелось разрыдаться, но он стыдился себе это позволить: как-никак, ему было не пять лет, а почти восемнадцать. Чтобы превозмочь нахлынувшее чувство обиды и жалости к себе, Ажуолас инстинктивно подумал отвлечься на боль и схватил себя за челку. Набрал полный кулак волос и потянул за них. Никакой боли не последовало. А клок тусклых каштановых волос остался в кулаке… Они просто выпали… *** Ажуолас не мог вспомнить, чем занимался эти две недели, потому что за это время не произошло ничего интересного. Набрал книжек у Петра Николаевича и писал треклятый реферат, смотрел телевизор, пил горячий чай, сидел у батареи и все никак не мог согреться. В своем внезапном ознобе Ажуолас винил зиму, в этот раз выдавшуюся слишком холодной. До нее ему всегда было жарко, он даже умудрялся купаться в конце августа и не простужаться, а теперь из-за собачьего холода ему элементарно не хотелось вылезать из кровати. И это притом, что он спал в кофте и носках! Когда одноклассники по вечерам звали поиграть в хоккей или просто погулять, Ажуолас обнаруживал, что он зверски устал и хочет спать, хотя не помнил, чем таким занимался, что успел вымотаться. Время от времени у него кружилась голова, и вопреки всеобщим ожиданиям, за каникулы он похудел еще сильнее. Ночью первого учебного дня нового триместра от Братомита пришла смс-ка, что он вернулся домой. Ажуолас не помнил, как проснулся и прочитал ее, а наутро, когда родители разбудили его в школу, он подумал, что это сообщение ему приснилось, и чувствовал себя так разбито, словно рождественских каникул не было вовсе. - Что-то он мне не нравится, - шепотом поделился своими переживаниями господин Драздаускас, когда сонный Ажуолас, пошатываясь, прополз мимо кухни в ванную комнату. - Да, у них большая нагрузка, - вздохнула госпожа Драздаускене. – Через год аттестат зрелости. Их готовят в усиленном темпе. - Он за эти две недели даже не отдохнул. Вдруг из ванной раздался дикий крик. Ажуолас скрючился над раковиной и сжимал тощими трясущимися руками окровавленный рот. Оказалось, что, чистя зубы, он обнаружил один шатающийся. У него зачесались руки его потрогать. Зуб расшатался еще сильнее, стал выпадать, и Ажуолас его выдернул. Откуда ж ему было знать, что рвать коренные зубы гораздо больнее, чем молочные?.. Мама его отругала. За зуб, который не надо было трогать. За прыщи, которые Ажуолас успел выдавить. Как бы издевательски это ни звучало, первый день нового триместра был испорчен на корню. То ли выдранный зуб, то ли мама, то ли что-то еще стало виновником того, что Ажуолас получил два балла по математике, не прочитал книгу, которую задали по литературе, и пребольно поцеловался с волейбольным мячом на физкультуре. Просто Андрюсу надоело, что Драздаускас постоянно пасует его удар Йонасу, а тот лупит со всей дури и забивает гол, и он решил сам садануть по мячу в сторону Ажуоласа, чтобы тот не сумел его принять. Но кто же знал, что Драздаускас, всецело занятый муслюканьем своего выдранного зуба, проворонит удар, примет мяч на лицо и рухнет на пол, как подстреленный? На этом уроке физкультуры до смерти перепугавшийся Андрюс получил первые в своей жизни седые волоски, а Ажуоласа увели в медпункт, приложили лед и стали задавать дурацкие и неприличные вопросы. Как ты ешь? Что ты ешь? Не шелушится ли у тебя кожа? Как ходишь в… гм… и так далее. - Сказали больше есть, пить витамины и провериться на сожителей, - рассказывал измученный Ажуолас на перемене. – Классруку расскажут. А она тренеру. Вообще с волейбола попрут. Андрюкас, вот на фига ты это сделал? А бледный, как полотно, затравленный Андрюкас, который все никак не мог отойти от перенесенного шока, уже не знал, как извиниться за свою неудачную затею. - Ты бы лучше не возмущался, а пошел в столовую поел! – решительно ответил за него Пыр-Ныр-Мыр. - Да вы задолбали со своей едой! Я нормально ем! Я не девчонка, я не на диете! - Да ты худой, как селедка! - Я не худой, я стройный! Но в столовую Ажуолас так и не сходил: прозвенел звонок, и начался урок истории. Реферат на тему СССР был добросовестно написан на материале семи книжек, одолженных у Петра Николаевича, и сдан господину учителю. Но тема СССР на то и тема СССР, что мало кому дается легко: тотально разгромив у доски Вику, Йонаса и Пулемета, господин историк взялся за Ажуоласа. У него возникла парочка щекотливых вопросов по поводу его реферата. - Назови мне даты Второй Мировой войны. - С сорок первого по сорок пятый, - тихо пробурчал Ажуолас, ссутулившись, опустив глаза и сцепив в замок руки, спрятанные в рукавах толстовки. Класс погрузился в гробовое молчание и боялся дышать. Те, кто носил на груди крестик, сжали его в кулаках. Остальные закусили костяшки пальцев. Все смотрели на Ажуоласа, как на приговоренного к повешению, которому уже надели петлю на шею и теперь зачитывали приговор. - А первого сентября тридцать девятого что произошло? – продолжал палач в лице учителя истории. - Где? - Ну, например, в Польше. - Не знаю. В школу, наверное, пошли. - Как все запущенно… Первого сентября тридцать девятого года, Драздаускас, на Польшу напала Германия, и началась Вторая Мировая война. А то, что ты назвал, - это Великая Отечественная война. Что такое Великая Отечественная война? - Это война России с Германией. - Да ладно? Когда это Россия успела повоевать с Германией? - С сорок первого по сорок пятый… - Ладно, по-другому вопрос сформулирую. Чем Россия отличается от СССР? - СССР – это Союз Советских Социалистических Республик, а Россия находится на территории Российской Федерации. - Слава Богу, хоть имеешь представление, что это не одно и то же! Осчастливил меня на весь оставшийся день! В следующий раз не пользуйся, пожалуйста, русскими учебниками, особенно пятидесятого года издания, и никакой Великой Отечественной войны у тебя не всплывет. Это вообще русское понятие, в твоем реферате его не должно быть. Целая глава, считай, насмарку. Ажуолас вылупил глаза и затаил дыхание – сейчас заставит переписывать! Но палач в лице господина историка еще не закончил зачитывать приговор. Еще раз бегло пролистав реферат, он отыскал следующую интересующую его вещь. - А что значит «После Первой Мировой войны Россия напала на всех»? Сам сочинил? - Нет, в учебнике было написано. Ну, про то, как СССР стал страны завоевывать. Это я уже своими словами пересказал. - Ну да, такое только ты сморозить мог. На какие страны-то Россия напала? - На все, которые в Советский Союз вошли. - Ой, все, садись, не буди во мне зверя! Я не знаю, как тебя аттестовать. Ты ни черта не соображаешь. Ажуолас стиснул зубы и сжал кулаки. Он очень разозлился. Ватные ноги почти донесли его до своего места, но господин историк вдруг решил отменить помилование. - Хотя постой. Вернись. Ажуоласу очень захотелось нагрубить, поэтому пришлось крепко стиснуть зубы, чтобы смолчать. - Ссылки мы не умеем оформлять, как я понимаю? – спросил учитель, слегка растянув губы в жуткой издевательской улыбке. – Драздаускас, как ты до одиннадцатого класса доучился, если таких простых вещей делать не умеешь? Бери мел, будем заново учиться оформлять ссылки! Ажуолас, вставший не с той ноги с самого утра, готов был поклясться, что сегодня все до единого только и делают, что мечтают довести его до слез, а господин историк очень близок к тому, чтобы эту мечту исполнить. У мальчика щипало глаза, саднило в горле, дрожали губы. Он отвернулся к доске и едва не прижался к ней всем своим исхудавшим телом – так сильно ему хотелось слиться со стенами и стать невидимым. Трясущимися пальцами подобрал кусочек мела и приготовился писать. Зубы выдавали неслышную нервную дробь, дырка на месте выдранного сочилась чем-то кисловато-солоноватым, с другой стороны начинал болеть, чесаться и пошатываться еще один. - В каких скобках пишутся ссылки? – спросил учитель. Ажуолас молча нарисовал квадратные скобки и свободной рукой полез в рот. Зуб, действительно, шатался, и руки вновь ощутили знакомый зуд – расшатать его еще сильнее. - А в скобках что должно быть написано? – продолжал господин историк, подозрительно присматриваясь к ученику, вот так беспардонно ковыряющемуся в зубах. – У тебя что-то во рту? - Зуб шатается, - просипел Ажуолас, не вынимая пальцев. - Оставь его в покое, а на перемене сходишь в медпункт. Юноша отрицательно помотал головой и вернулся к своему увлекательному занятию. - Драздаускас, ты слышишь меня? – напрягся господин историк, уже на полном серьезе начиная за него переживать. – Убери руки ото рта! Чарков, сходи за доктором! Сидевший на первой парте Пулемет подорвался с места и побежал к двери. Учитель тоже подскочил, потому что движение и паника только сильнее растравили Драздаускаса, и тот приложился к своему зубу стократ яростнее. С криками «Да что ж ты за человек, Драздаускас?» господин историк собрался перехватить его за руки, но не успел. Вопль смертельно раненого зверя огласил половину школы. …- Почему он постоянно ко мне придирается? – поздно вечером ругался Ажуолас в ухо Братомиту, когда, наконец, осознал, что тот прибыл в Варшаву наяву, а не во сне. – Я уже на партах писать про него перестал! Я даже яйцо протухшее, которое мы ему под батарею подложили, выкинул! Воняло просто, невозможно! Это я сказал, чтобы перестали ему тараканов в стол запускать, а то он нас вообще скоро порвет на британский флаг! А он как был собакой, так и остался! Меня вообще из школы вытурить собрался! «Не аттестую, говорит, десять раз на второй год оставлю!» Сто пудов, его бесит, что я с вами и с русскими общаюсь! Пулемета и Пыр-Ныр-Мыра он вообще ненавидит! Унижает их постоянно! Они отвечают, точь-в-точь, как в учебнике написано, даже лучше, а он такой: «Я бомжа с улицы спрошу, он мне так же ответит, а вы ученики одиннадцатого класса и двух слов связать не можете!» Или вообще: «Вы русские, вы обязаны знать, когда Москву основали!» А когда я сказал, что это Петр Николаевич мне про Ленина рассказывал, он сказал: «Ты меня слушай, а не русского соседа, который, поди, еще Чингисхана видел!» Вот отвечаю, он меня из-за этого ненавидит! Националист чертов! Шел бы митинги устраивать, ему б наши русские быстро по башке настучали! А на учениках любой дурак отрываться умеет! Братомит стоял перед зеркалом, одной рукой неловко застегивал пуговицы белоснежной атласной рубашки, а второй держал у уха телефон, мысленно проклиная все на свете: и то, что отчитался перед Ажуоласом о своем возвращении, и то, что тому приспичило позвонить со своими проблемами ни раньше, ни позже, а именно сейчас, когда ясновельможный пан собирался в ночной клуб на посиделки, которые устроили его одноклассники, чтобы похвастаться, как провели каникулы. - Все это очень мило, - сказал он, не слишком-то скрывая раздражение, когда литовец сделал короткую паузу для передышки, - но давай, ты выскажешь это своему учителю. А я сейчас занят. - Я ему уже высказал! – отчаянно завопил Ажуолас, проигнорировав последнюю реплику. Братомит искренне удивился. Он надеялся, что сумеет оглушить многословного литовца едким замечанием, – за глаза возмущаться мы все мастаки, а в лицо сказать мало кто осмелится, - но никак не ожидал, что дело примет такой интригующий оборот. - А он что? – плутовато заблестев глазами, спросил поляк, в заинтересованности своей даже позабывший о пуговицах. - Сказал, что у меня от голода крыша поехала! - Ты что, голодаешь? - Ты еще, блин, начни! Ничего я не голодаю! Задолбали меня со своим голодом! У меня уже скоро комплекс будет! - Да ничего я не начинаю, не ори! А учитель ваш правильно на вас полкана спускает! Я не русский, и то знаю, когда Москву основали! И у вас в школьной библиотеке нормальных учебников, что ли, нет, раз ты по старым советским историю учишь? - Да какая разница?.. – возразил Ажуолас, немного шокированный нападками того, от кого ожидал поддержку. – История же везде одинаковая! А раз Россия была инициатором СССР, то в советских учебниках об этом лучше написано. - О, святая простота! – тяжко вздохнул Братомит, отошел к компьютерному столу и сел в вертящееся кресло. – Я расскажу тебе одну историю, которая произошла со мной. Очень некрасивая история. Мне очень за нее стыдно. Я сейчас пятнами покроюсь, но все равно расскажу, - оттянул рукав рубашки, чтобы не мялся раньше времени. Ради такого дела сборы в ночной клуб могли потерпеть пару минут. – В общем, так как у нас гимназия русско-польская, русская история у нас тоже есть. Так вот. Я историей давно увлекаюсь, передачи люблю, энциклопедий у меня куча. Хорошо разбираюсь, в общем. Короче, проходим на русской истории Вторую Мировую, и нам заявляют, что Советский Союз на нас в сентябре тридцать девятого ни фига не напал. Типа от нас и так уже остались рожки да ножки, и если б не Советский Союз, немцы бы от нас мокрого места не оставили. На польской истории мы Вторую Мировую еще раньше проходили, но наше внимание именно на этом вопросе как-то не заостряли. А из-за того, что я вшивый любитель истории, я знаю, что к двадцатому сентября, когда на нас русские с другого бока напали, у нас еще были центры сопротивления и очень-таки неслабые. Мы вполне могли от немцев отбиться, но пришли русские, и все, кончились танцы! Я вообще не помню, чтобы на польской истории это оговаривалось, но на русской нам прям настойчиво так вдалбливали – русские пришли и спасли нас от разгрома! Я, естественно, молчать не стал, сказал, что это ни фига не армия спасения была. А учитель еще русский! Говорит – нет, если б не мы, вы бы сейчас пригородом Берлина были. Слово за слово – мы с ним так расцапались! Там уже по фиг было, спасла нас советская армия или добила, мы тупо перешли на личности! В целом-то я к русским ровно отношусь. Русский язык не люблю, да. Потому, что он сложный, как холера. А в школе у меня со всеми отношения хорошие. Серьезно, нормально все. Но я тогда о русских столько гадостей наговорил! Просто от злости. А у меня в классе все полурусские: у кого кто-то из родителей, у кого дед там, бабка. Сидят, смотрят на меня, все в шоке! А я ору: русские то, русские это! Директора вызвали, я и на него наорал! Я потом два месяца в школе не появлялся. Учитель сказал – хоть квартиру мне подарите, а я Вьенкевичу даже тройки не поставлю, я с ним даже в одном классе находиться не буду, я у него ни одной контрольной не приму! Вопрос уже об исключении стоял, меня в интернат стали собирать! Ладно, черт с учителем, умилостивили кое-как. Самое противное было – это в класс возвращаться. По фиг было – пусть побьют за углом хоть до смерти! Но мне реально было стыдно! Я с этими ребятами с детства учусь, они мои друзья! У нас, конечно, были такие разговоры, что я, допустим, чистокровный поляк, а у кого-то дед русский, но никогда у нас на этой почве конфликтов не было. А тут на тебе! Я до сих пор удивляюсь, как они меня не избуцкали. Я извинялся перед ними: перед всеми разом, потом перед каждым с глазу на глаз. Они – да все норм, мы все понимаем, ты просто на взводе был. А я им еще неделю в глаза смотреть не мог! Вот так. Не такая уж везде история и одинаковая. А учитель меня до экзамена так и не допустил, пока я не сказал при всех у доски, что Советский Союз спас Польшу от разгрома, а не добил ее. А директор сказал, что раз я учусь в этом учебном заведении, то должен идти по его образовательной программе, а то, что ты какие-то энциклопедии читаешь и передачки смотришь – это твои проблемы. Вот. На том конце провода послышался резкий шумный выдох затаенного дыхания, а потом Ажуолас хрипло выдавил из себя: - Ого… Братомит горько улыбнулся. Неприятные воспоминания действительно заставили его покрыться пятнами. Грудь сильно волновалась под прохладным атласом рубашки. - Так что если даже на меня управа есть, то тебе я вообще советую помалкивать в тряпочку, - сказал он, снова становясь высокомерным и снисходительным. – Про литовцев, вроде, пишут, что у них смиренный и покладистый характер. Но, имея представление о вашей истории и зная тебя, я склоняюсь, что это кто-то прикололся. Но ты уж как-нибудь постарайся. - Хочешь сказать, мы буйные? – засмеялся Ажуолас. - Абсолютно неконтролируемые, - улыбнулся Братомит, услышав его смех. - Прям гроза Европы! - Днем и ночью всех в страхе держите. Вот вам от ужаса и цены на бензин поднимают, и импорт вашей сельхоз продукции запрещают… Ажуолас резко замолк. Братомит испугался, что обидел его. - Ты чего? Я же пошутил! - Родители со школы пришли, - ответил литовец задрожавшим голосом. – Мне осталось жить две минуты. Пока. - Пока, - хмыкнул Братомит и положил трубку, вновь поддаваясь плохому настроению. Перебирая ногами по полу, он крутился в кресле и ловил себя на мысли, что ему расхотелось куда-либо идти, однако звонок от Станислава, требующего поторапливаться, развеял его меланхолию, и Братомит вернулся к зеркалу застегивать атласную рубашку. *** - Ажуолас, это уже ни в какие ворота! – ровно через две минуты, как Ажуолас и предсказывал, мама ворвалась в его комнату и стала ругаться. Она была очень рассержена. Днем ей на работу позвонила директор школы и сообщила, что учитель истории подал на непутевых родителей докладную за пренебрежение образованием ребенка и сегодня вечером хотел бы лично провести с ними беседу примерного содержания: их Ажуолас дуб дубом! – Что ты устроил? Какая муха тебя укусила? Ты зачем урок сорвал? - У меня из-за этого историка второй зуб выпал! Знаешь, как больно?! – в свое оправдание завопил Ажуолас, истошно, как голодная кошка. - Нет, я знаю только, что ты его перед всем классом оскорбил! Как у тебя язык повернулся такое сказать? - А чего он постоянно ко мне придирается? Я правильно все сказал! Он русских ненавидит! И меня тоже! За то, что я русский знаю и с русскими дружу! - Он к тебе придирается, потому что ты не знаешь ни черта! Сидишь за компьютером и не учишь ничего! Вторую Мировую войну с русской Великой Отечественной перепутать! Да как тебя еще из школы еще не выгнали? А у тебя экзамены на носу! У тебя аттестат зрелости через год! Так, все! Сейчас ты немедленно сядешь за учебу, а компьютер будешь включать, только когда мы тебе разрешим! Ажуолас закатил глаза и резко крутанулся на стуле, нахально повернувшись к матери спиной. - Мам, давай вот без этого детского садика! Еще скажи, что пробки выкрутишь! Вспыхнувшая от такой дерзости госпожа Драздаускене ахнула и запылала яростным возмущением. - Тон сбавь! – попросила она внешне сдержанно, а в сердце кипя от злости. – Ты по-взрослому себя вести не умеешь. И не понимаешь по-взрослому. Так что будем, как в детском садике! Садись учиться, и не дай Бог я услышу, что ты включил компьютер или разговариваешь по телефону! - И что ты сделаешь? В угол меня поставишь? – огрызался Ажуолас, покручиваясь на стуле. Госпожа Драздаускене сделала над собой еще одно неимоверное усилие, чтобы не сорваться на крик. - Что-то мы совсем со взрослыми разговаривать разучились… Думаю, в этом месяце мы Интернет оплачивать не будем. А скажешь еще слово, я тебе по оставшимся зубам надаю. - А ты в курсе, что я половину уроков за счет Интернета только и делаю? – хмыкнул Ажуолас, нисколько не походя на человека, которого тронули чьи-то угрозы. Оскалившись, как растравленная волчица, госпожа Драздаускене сжала ухоженные худенькие руки в изящные кулачки, и никто не знает, насколько печальными последствиями могла обернуться ее воспитательная беседа, если бы в ссору не вмешался господин Драздаускас, как всегда, чутко уловивший момент, когда дело приняло слишком опасные обороты. - Ажуолас, садись за уроки, а завтра извинись перед учителем, - сказал он спокойным, ровным голосом, всего на секунду заглянув в комнату сына. – И с мамой так нельзя разговаривать. Перед ней тоже извинись. И господин Драздаускас исчез, как второплановый актер театра, добросовестно отыгравший свою эпизодическую роль и за кулисами благополучно о ней позабывший. Когда папа ушел, Ажуолас тяжело вздохнул и, перебрав ногами, крутанулся на стуле, чтобы оказаться лицом - а точнее, виновато опущенной головой - к матери. Затем он поднялся, неуверенно подошел к родительнице и робко поцеловал ее в щеку своими сухими обветренными губами. - Мам, извини меня, - сказал Ажуолас тихо, от стыда не поднимая головы, и так же понуро снял с дверной ручки школьную сумку, с которой вернулся к компьютерному столу, чтобы достать тетради с учебниками и начать заниматься. Обалдевшая госпожа Драздаускене преследовала сына шокированным взглядом своих больших красивых глаз и не могла вымолвить ни слова. Она была готова к фантастической ругани, сказочной истерике, душераздирающим крикам, слезным воплям, но никак не к тихому примирению и внезапным приступам покорности. Очень аккуратно, стараясь не издать ни звука, она на цыпочках вышла из комнаты Ажуоласа и прикрыла за собой дверь. А потом бойко застучала каблучками домашних туфелек в сторону ее с мужем спальни, приглушенно шипя на ходу: - Йонас, как у тебя это получается?! Обиженный и расстроенный Ажуолас озлобленно штудировал историю до глубокой ночи. Перечитывал строки школьного учебника и решительно ничего не понимал. Не только потому, что тема была тяжелой, а его знания в области истории – до неприличия скудными, но и потому, что там было написано совсем не то, что в книгах Петра Николаевича, по которым он готовил реферат. Вспомнив слова Братомита о том, что история одинакова далеко не везде, Ажуолас нарушил запрет и любопытства ради залез в Интернет, чтобы уточнить кое-какую историческую информацию. Услыхав гул включенного компьютера, мама не кинулась его наказывать: она была уверена, что Ажуоласу это понадобилось для уроков, потому что отца он слушался беспрекословно. И у мальчика, действительно, не было ни одной задней мысли заниматься в Интернете чем-нибудь посторонним, кроме учебы. И что он получил в награду за свое усердие? Большой неприятный сюрприз! Все энное количество сайтов, у которых он решил справиться по интересующему его вопросу, выдало разные цифры и факты! Ажуолас подумал, что напутал сам, и решил еще раз хорошенько во всем разобраться. И в итоге, запутался еще отчаяннее. Нервы сдали, Ажуолас схватился за свои и без того выпадающие волосы, рванул их из раскалывающейся головы и, не в силах больше сдерживать слез, которые так яростно подавлял в последнее время, расплакался. На неопрятный лист тетрадки капнула слеза, потом сопля, потом самая настоящая кровь, которая вдруг пошла носом. В спальню к родителям он явился, как привидение, в окровавленной футболке и с побелевшим мокрым лицом. - Я теперь знаю, почему все ненавидят СССР! Там ничего не понятно! – рыдал он в голос, размахивая оборванными листами и брызгая кровью из носа. Его уложили насилу. Папа держал за костлявые хрупкие плечи, а мама колола успокоительное. - Там пишут одно, а там другое, а как на самом деле-то было? – скулил Ажуолас в испачканную кровью подушку, захлебываясь слюной. Папа успокаивающе шипел ему на ухо и ласково гладил дрожащей от страха ладонью по тоненькой слабеющей руке. Мама тихо плакала у окна и боялась обернуться на кровать. Через несколько минут Ажуолас уснул. Проснулся в три часа ночи. Семья спала тревожным больным сном. Пробуждение Ажуоласа тоже было нездоровым. Он не помнил, как – и вообще зачем – встал с кровати, подошел к столу и взял телефон. Позвонил Братомиту. Тот сбросил вызов. Ажуолас позвонил еще раз. Поляк уже успел отключить телефон. По-прежнему не помня себя, как лунатик, Ажуолас добрел до постели, с трудом забрался под одеяло и сразу же заснул, будто и не просыпался вовсе. *** - Как он меня заколебал! – чертыхался подвыпивший Братомит, заталкивая телефон обратно в карман. - Кто? – поинтересовались не более трезвые друзья, сидевшие с ним за одним столиком. - Угадайте с трех раз! - Ежи? - Он самый. - Так какого ты скинул? Чего с ним не поговорил? Злобно выругавшись сквозь зубы, Братомит снова достал телефон и швырнул его на середину стола, безалаберно опрокинув парочку пустых бутылок. - Разговаривайте с ним сами! Дарю вместе с телефоном! – рыкнул он очень стервозно и вызывающе, тем самым заставив неприятно удивившихся друзей притихнуть. Хорошеньким одноклассницам, которые, в большинстве своем, сидели у парней на коленях, не понравилась такая перемена в веселой и отвязной атмосфере ночного клуба, сладкой от алкогольных коктейлей и пряной от дыма дорогих ароматизированных сигарет. Они не знали, кто такой Ежи, и понятия не имели, почему их кавалеры вдруг повесили носы, едва о нем заговорив. Вдобавок ко всему, им не терпелось узнать, выиграл ли Станислав алкогольный поединок у французского туриста, с которым познакомился на Гоа. - Ну, так что? – одна из юных дам нетерпеливо потрепала прервавшегося рассказчика за локоть. – Что француз-то? - А! – оживился Станислав, снова возвращаясь к теме разговора. – Да петушня твой француз, вот что! Три стопочки – и папик его до номера дотаскивал! Потом он два дня оттуда не вылезал! А когда мы с ним на массаже встретились, он сказал, что коньяк был некачественный, потому что у себя в Марселе он без проблем может осилить две бутылки вина за вечер, и у него ни в одном глазу. Веселая компания, напрочь позабыв об инциденте с их возлюбленным Ежи из Литвы, разразилась злорадным хохотом. - Так настоящего французского вина и три бутылки осилишь, ни в одном глазу не будет! – вставил комментарий Лешек. – Это как я с немцем поспорил, какое пиво ядренее: немецкое или польское… - То есть, ты нынче был в Германии? – прервали его любознательные девчонки. - Да, на Аахенских водах. - Вы бы еще в Болгарию в санаторий скатались! – засмеяли его парни. – Посолиднее курорта нельзя было найти? - Чего посолиднее-то! – благородно заступился за Лешка Братомит. – Немецкие курорты, между прочим, не такие уж дешевые. Меня вон вообще в Литву зазывали, вот это был цирк! Новый взрыв хохота. - Кто зазывал? - Угадайте! - Ежи?! Куда зазывал-то? В Палангу? - Да в какую Палангу, к себе в Вильнюс! - Да, тур-фирма, конечно, не фонтан. Но зато исторических памятников много. У них там, наверное, дома еще деревянные. - Ага, деревянные да девятиэтажные! Он на четвертом этаже, кстати, живет, так что пятизвездочный отель! - Ну, так ты поехал? – вдруг поинтересовалась юная леди, сидевшая на коленках Братомита, и элегантно затянулась тоненькой сигареткой с шоколадным ароматом. Ясновельможный пан презрительно фыркнул и ответил такое, чего от него никто не ожидал услышать: - Да лучше б поехал! - То есть? – осмелился уточнить Станислав. – Ты же, вроде, по Франциям-Испаниям катался? - В том-то и фишка, что лучше бы в Литву поехал, чем по Франциям-Испаниям катался! Вы тут все хвосты распушили, хвастаетесь: я в Германии был, я в Китае! Ерунда это все! Красивые здания, и ничего больше! Когда я по детству там был, да, нравилось, прикольно, а нынче я там чуть с тоски не удавился! И так как дюжина ошалевших глаз гробовым молчанием требовала ответить за эти вопиюще дерзкие слова, Братомит начал рассказ о своих рождественских каникулах… *** Неожиданной ненавистью к Франции он воспылал в первый же день прибытия, когда в дорогом ресторане ему предложили лягушачьи лапки. Братомит скривился и поинтересовался у сидящих рядом родителей, каковы они на вкус. - Как курица, мсье, - ответила мама, коротко хихикнув, и продолжила водить хорошеньким наманикюренным пальчиком по длинным чудаковатым названиям в меню. Рядом стоял деловитый щеголь официант и мурлыкал на быстром французском, в блаженстве закатывая глаза и прикладываясь к пальцам губами, когда родители обращались к нему с вопросом о том или ином кушанье. - Зачем жрать лягушек, змей и летучих мышей, если они все на вкус, как курица? – возмутился, в конце концов, Братомит. – Не проще ли сожрать сразу курицу? Родители пожурили его за плохой вкус и попытались помочь с выбором блюда, приличествующего единственному сыну таких богатых и знаменитых господ, но Братомит, привыкший к домашней незамысловатой кухне своей литовской няни, наотрез отказывался от мидий с каким-то шафраном, мультяшной крысы Рататуя, милфея – Бог знает вообще, что это такое! – бедного парня по имени Жульен с бальзамическим уксусом и многого другого. - Я не хочу жрать то, что не знаю, как жрать! – капризничал он, и своенравному дитятке принесли дорогое розовое вино, чтобы оно нахрюкалось и успокоилось. Братомит, подтверждая теорию одноклассника Лешка о ничтожно низком градусе французских вин, вылакал половину бутылки и даже не запьянел. А выпей он такое же количество любого польского алкоголя, - щеголь официант, без конца целующий свои пальцы, давно бы уже купался в кастрюле со своим «шарман-жюльен»! Утром шляхетского привереду все же удалось накормить. Масляным блинчикам и омлетам, которые дома по утрам делала литовская няня, Братомит без зазрения совести изменил с французскими круассанами, ароматным кофе, нежным ягодным йогуртом и хлопьями с молоком. Изнывая от тяжести в животе ввиду столь обильного завтрака, юный поляк выкатился из отеля на прогулку. Его родители отправились на какое-то светское мероприятие, и молодой польский хлопец был волен делать все, что вздумается, особенно кадрить француженок, как посоветовала мама. Но Братомит не собирался никого кадрить, он просто вышел прогуляться… и заблудился в первом же квартале. В какой бы переулок молодой поляк ни поворачивал, он неизбежно оказывался перед одним и тем же треугольным домом с сырным магазинчиком на первом этаже. Потом ему посчастливилось избавиться от этого дома и оказаться в тупике, окруженном высочайшими зданиями со всех сторон, который заканчивался небольшими невзрачными дверями, не вызывающими никакого доверия. Переулок был очень узким и благоухал ароматами Парижа 15-го века: казалось, что сюда съезжалась помочиться вся Европа! Вдруг из этих дверей высыпала добротная куча народу. Братомит отошел поближе к пахучей стене, одновременно стараясь к ней не прижиматься. Так как переулок был узкий, столкновений избежать не удалось: поляка толкали, дергали и осыпали красивыми французскими проклятиями. Когда толпа прошла, Братомит взглянул на двери и подумал, что это может быть вход в метро, а соответствующий опознавательный знак спрятан где-то неподалеку. Это означало спасение! Заблудиться в городе, где есть метро, просто невозможно! Если только, конечно, вы находитесь не на Садовом Кольце Москвы и не в центре Парижа… Бартломей приоткрыл двери и робко заглянул вовнутрь. И увидел такой огромный собор, что в него можно было вместить два варшавских костела Святой Анны! Впереди, где-то в двух километрах, если не больше, суетились люди, прибирая алтарь после службы. Кто-то заметил Братомита и мурлыкнул что-то по-французски. Пугающее эхо его голоса застряло под высоченным потолком собора. Поляк захлопнул дверь и бросился наутек из этого переулка. Свернул, как ему показалось, туда, откуда пришел, и выскочил на совершенно незнакомую улицу. И вновь оказался где-то там, в центре Парижа. Проплутав до обеда, Братомит, наконец, наткнулся на группку русских туристов. «Ура, свои!» - подпрыгнуло радостно его сердце, однако старинная польская обида на братьев-славян дала ему под зад и усадила на место. - А теперь мы подошли к площади Конкорда, где берут начало Елисейские поля… - лепетал гид с французским акцентом. Потом ему кто-то перебежал дорогу. Он поднял визг, посыпал французскими ругательствами, догнал обидчика, и тот, в свою очередь, присоединился к его прекрасным трелям. По крайней мере, теперь Братомит имел представление, где находится. Осталось узнать, как добраться до Эйфелевой башни, вид на которую открывался из его отеля. Невдалеке стоял миловидный француз с отросшими волосами, всем видом своим олицетворяющий свободного художника, и пристально глядел на поляка. Братомиту показалось, что он хочет ему помочь. Юноша неловко ему улыбнулся, и вдруг француз, громко заругавшись, попер на него с кулаками. Не став разбираться, в чем дело, поляк дал деру. Чудом он нашел Эйфелеву башню и вернулся в свой отель. Юноша очень устал, лег спать и сладко уснул средь бела дня. Через пару часов вернулись родители, разбудили его и сказали, что пора отправляться в Испанию на очередной фестиваль. Они ехали на ночном поезде и утром были в Мадриде. Проклятое испанское солнце принялось палить в самый разгар зимы, не успев выглянуть, и бледнокожий Братомит заселился в отель уже с солнечным ударом и ожогами второй степени. - И чего это ты разлегся? – ругала его мама в перерывах между переодеванием и наведением марафета. – Сходи погуляй! Вон, погода какая чудная! Заклей испанскую девочку, и на каникулах съездишь с ней на море! Да, испанские девочки были бы в восторге от мохнатого белобрысого поляка с налитыми кровью глазами и красной, как у вареного рака, шкурой… Братомит отлеживался до вечера. Когда стало темнеть и жара спала, он решил, что действительно неплохо бы выйти проветриться. Прогулка его длилась ровно до тех пор, пока лифт не спустился на первый этаж. Потому что на его этаже вместе с ним в этот самый лифт заскочили два горячих испанца и принялись что-то бурно обсуждать. Сначала они громко хохотали, потом повздорили и стали еще громче орать, затем похватали друг дружку за грудки и, в конце концов, в четыре руки схватили Братомита, начав от него что-то требовать. Поляк достал из кармана телефон и позвонил в полицию, испанцы переполошились и убежали, а он вернулся в номер, не рискуя больше испытывать судьбу и набираться незабываемых впечатлений от своего рождественского евро-тура. - Слава Богу, в Италии я вообще легко обделался! Мы там совсем недолго были, но в Риме я успел сходить в картинную галерею, - обнимая за талию юную пани и потягивая сладкое темное пиво из бутылки, продолжал свое повествование Братомит. – Потом мы полетели в Берлин. Там я вообще из отеля ни разу не выполз. Вот в Берлине я был ближе всего к тому, чтобы повеситься от скуки! - Ну, ты пень! – заржал Станислав, шутливо ударив его в плечо. – Вышел бы на улицу, взял бы автомат! Скуку бы, как рукой, сняло! Братомит, огрызаясь, насмешливо оскалился, и к этому времени, наконец-то, подкатил потерявшийся Влодек, которого уже все мысленно спохватились. - Кто тут говорил про скуку? – призывно заулыбался толстый весельчак, покачивая жирными бедрами и пуговка за пуговкой расстегивая свой пиджак, будто собирался станцевать друзьям стриптиз. – Шановные паны! Милые, прекрасные пани! А посмотрите, что вам принес Николаус ! Расстегнув пиджак и раскрыв его за полы, Влодек явил обозрению тесной компании юных польских мажоров внутренние карманы, набитые маленькими пакетиками с белым порошком. Станислав, Анджей, еще пара парней и вместе с ними несколько девчонок, в том числе дама Братомита, - все они слыли ребятами бывалыми и более опытными в плане тусовок и элитных развлечений, - радостно завопили и повскакивали со своих пригретых местечек. В эту ночь, пока Ажуолас спал тяжелым больным сном, Братомит впервые в жизни попробовал кокаин… *** А когда в Литве просыпались в школу и на работу, по безлюдной Варшаве, сонно светящейся рыжими фонарями в утреннем зимнем тумане, ехало угрюмое такси и молча везло Братомита домой в его элитарный поселок. Водитель хмуро супил брови и нервно посматривал в зеркало заднего вида – на бледного, помятого пассажира с синяками под глазами, наставленными сумасшедшей, упоительной, разгульной ночью в ночном клубе. Братомита уже отпустило от наркотиков и алкоголя. Вместо них осталась пульсирующая пустота во всем теле и мучительная тошнота. То и дело юноша заходился в кашле, чувствуя рвотные позывы. Именно поэтому напряженный водитель следил за ним гораздо пристальнее, чем за дорогой: а кому понравится, если в его машине наблюет какой-нибудь пьяный молокосос? Но кашель Братомита был просто кашлем, не выливаясь ни во что более неприятное. Все, во что этот противный кашель мог обратиться, осталось на полу и стенах в мужском туалете ночного клуба. Ну, и частично – жирными желто-розовыми пятнами на белоснежной атласной рубашке, которую Братомит стыдливо прикрывал шелковым шарфом и дорогим пальто; едким кислым зловонием на рукавах дорогого пиджака; засохшими кляксами на коленках, скукожившими ткань брюк и раздражающими соприкасающуюся с ней кожу. Не о таком первом поцелуе Братомит мечтал в своих светлых юношеских фантазиях… В наркотической эйфории он не ощущал, как его тело кружится в водовороте пар, танцующих бессмысленный клубный танец; как оно спотыкается обо все, что попадается под ноги; как оно падает и катается по полу; как толкает незнакомых людей, смеется без причины и выкрикивает набор нечленораздельных слов; как оно выливает в себя бутылку за бутылкой; как учится курить, не выпуская дыма и запивая его водкой… Как на его онемевшие коленки садится его юная пассия с сигареткой… Как ее горькое шоколадное дыхание касается его утративших обоняние ноздрей… Как она целует его в бесчувственные губы… Как его выворачивает на ее маленькое черное платье… Братомит провел пальцами по губам. Чуть-чуть тепло. Подушечкам пальцев щекотно от сухой шершавой кожицы губ, облезших от рвоты и частого смачивания алкогольными напитками. Больше ничего не чувствуется. Первый поцелуй! Украденный одноклассницей, которую пустил к себе на коленки только потому, что был пьян. Немой от наркотиков. Бессмысленный. Обидный. Загубленный. Не оправдавший чистых юношеских надежд. Ленивые, уставшие звезды недружелюбно засветили сквозь верхушки деревьев, когда такси выехало из города и продолжило свой путь через лесополосу. Братомит, уже успокоившийся со своим рвотно-позывным кашлем, сонно глазел на них, таких жестоких и озлобленных, и чувствовал себя куском жирной несмываемой грязи, который не достоин ничего большего, кроме насмешек и нареканий. Плутая в тумане собственного воспаленного сознания, он смутно представлял, с каким колючим чувством позора вернется в школу и посмотрит в глаза одноклассникам, которые стали свидетелями его унизительного поведения в ночном клубе, пускай сами пребывали не в лучшем состоянии. Прикидывал, как отчаянно будет извиняться перед одноклассницей, которой задарма отдал свой первый поцелуй, а потом испортил дорогое красивое платье… Утопая в этих безрадостных мыслях всю дорогу, к восьми утра он, наконец, оказался дома. Родители крепко спали после затянувшейся до глубокой ночи вечеринки селебрити и не беспокоились о том, что их сын активно отрывается на своей собственной. Где-нибудь после обеда, пока Братомит будет отсыпаться, они снова уедут по своим делам, так что ни о каком нагоняе не может быть и речи. Поэтому юный шляхтич ввалился в дом нагло и без зазрения совести за свое неприличное опоздание. Его нещадно штормило, и он, держась за ручку двери, с трудом стянул ботинки, наступая носком на пятку, после чего разбросал их по всей прихожей, что было так на него не похоже. В верхней одежде, которую не было сил снять, тяжело топая и махая руками, чтобы не терять равновесия, он направился было в сторону лестницы на второй этаж, как вдруг увидел свет, льющийся их кухни в темную столовую, и уловил звуки готовки завтрака, неразумно раннего при тех условиях, что часть обитателей этого дома обещала проспать до обеда, а другая шлялась невесть где. Удивленный Братомит неловко приплелся в столовую и в свете кухонных люстр над барной стойкой увидел остроплечую спину высокой худой Аудры в ее любимом платье, в котором она ходила вчера вечером, когда отправляла своего паныча на попойку. Няня варила не завтрак, а овощи для готовки салатов на предстоящие обед и ужин. Мультиварка томила черничный джем для будущего пирога, в раковине размораживалась рыба, на разделочной доске лежал кусок мяса, в глубокой стеклянной тарелке размокал горох, а невдалеке от всего этого стоял пузырек успокоительного и стакан с недопитой водой. - Привет, - поздоровался Братомит тихим, хриплым и провинившимся голосом. – Ты чего так рано? - Доброе утро, - ответила Аудра бесстрастно, не оборачиваясь. – Есть будешь? - Нет, я лучше пойду спать, - нахмурился паныч, уже успев упрекнуть себя в том, что, в отличие от няни, не проявил равнодушия и не ушел в свою комнату, как намеревался с самого начала. - Хорошо погулял? - Сначала было хорошо, а потом – сама видишь… Аудра, наконец-то, слегка взглянула на Братомита через плечо. Коротко, на долю секунды. Но и этого было достаточно, чтобы зоркий юношеский глаз уловил причину того, почему няня не хочет на него смотреть: ее лицо было мокрым от слез, а под глазами набухали некрасивые бессонные мешки. Еще раз стрельнув взглядом в сторону пузырька успокоительного, а затем проинспектировав вчерашнее платье, Братомит догадался, что этой ночью Аудра не ложилась совсем. - Все в порядке? Ты не на какие неприятности не нарвался? – спросила няня, на мгновение не сдержав тревожной дрожи в голосе и старательно прикрыв мокрую осунувшуюся щеку плечом. - Нет, просто перепил, - сказал Братомит, опустив глаза, поджав губы и мысленно умоляя Бога, чтобы она не догадалась о наркотиках, иначе эта новость окончательно ее добьет. - Ладно, - вздохнула Аудра, снова отвернувшись. – Иди проспись, - сказала она таким грустным голосом, что юноша не осмелился спросить, в свою очередь, хорошо ли она себя чувствует и почему не ложилась спать. Когда Братомит ушел, Аудра заплакала. Так тихо, чтобы ни одна живая душа ее не услышала и не узнала о том, что юный шляхтич – ее ахиллесова пята, и случись с ним что-нибудь нехорошее – она умрет от горя. С этой семьей она познакомилась 18 лет назад, спустя некоторое время после появления на свет своего белокурого паныча, и была нанята няней. В семье Вьенкевичей была сложная обстановка. Отец был, мягко говоря, в годах, а мать – молода настолько, что годилась новорожденному сыну в сестры. 19 лет назад пан Вьенкевич был известным продюсером, каковым оставался до сих пор, а его жена – отчаянной 16-летней бестией из Вроцлава, попробовавшей себя в кастинге на съемки какого-то сериала. Красивая и даже талантливая, она обладала незаурядной для ее возраста хваткой, поэтому не только зацепила своего будущего супруга, вышла за него замуж и родила ему сына, но и сумела удержать его внимание на все эти 19 лет. Никто бы не сказал, что эта миссия далась ей легко. Пан Казимир Вьенкевич был искушенным джентльменом, на тот момент за ним числилось 7 детей и чуть меньше разводов, так что очередная симпатичная девушка была для него не более чем еще одной куколкой Барби в коллекции на полке. Но девчонка оказалась роковой дамой. Не желая возвращаться с младенцем на руках к небогатой одинокой матери во Вроцлав и свято веря, что ребенку нужен, в первую очередь, богатый отец, а не мать, юная пани на пару с мужем погрязла в шоу-бизнесе, а для сына наняла няню, немолодую, строгую, простоватую, хорошо знающую свое дело – в общем, Аудру. Аудра тоже в свое время прельстилась одним веселым поляком и вышла за него замуж. Уехала из Литвы, родила сына. Поляк сбежал, женщина устроилась в детский сад поваром, сын вырос, женился, тоже сбежал – в общем, Аудру новая работа устраивала. К ребенку она привязалась и полюбила его своеобразной любовью добросовестной прислуги. Это она подарила ему первые в жизни фломастеры и альбом для рисования, когда обратила внимание, что малыш часами любуется ее вышивками, а потом старательно выводит каракули в ежедневниках и телефонных книжках, неосторожно оставленных его родителями. Страстная до рукоделия, она собственноручно шила мальчику джинсовые штанишки, клетчатые рубашки, вывязывала дня него красивые свитера и безрукавки. Когда Братомит подрос, Аудра осталась в их доме кухаркой и уборщицей и продолжала мастерить для подрастающего паныча оригинальную одежду, делая его самым стильным молодым человеком в школе и экономя семейный бюджет. Только благодаря ее стараниям Братомит мог похвастать аристократической стройностью, кудрявым богатством золотистых волос и благородной чистотой кожи, потому что няня кормила его исключительно натуральными продуктами, которыми с большой скидкой затаривалась у литовцев-земляков на сельскохозяйственном рынке. Она знала уйму народных рецептов, которыми спасала эту семью от всяческих болезней и дорогостоящих походов по косметологам и СПА-салонам. Чего там говорить, она сама была подтянутая, ухоженная и аккуратная, в красивых платьях, при золоте и на невысоких каблуках, не выглядящая на свои немолодые года и совсем не похожая на чью-то домработницу. Это была женщина-кремень, которая воспитала Братомита славным и добрым парнем без намека на ту испорченность, от которой страдают дети богатых родителей, и если за ним числились какие-то грешки, то это были только издержки его тяжелого характера. Но вот, еще одно дитя, не собственное, однако выращенное с не меньшей заботой и любовью, стало взрослым и сегодня ночью сделало первый, пусть самый маленький, но шаг в новый мир, где была выпивка и сигареты, наркотики, танцы, красивые девушки… Где больше не было места няне, ее разноцветной вышивке и вкусным масленым блинчикам…