Ищейка

Её губы взорвали мириады бесчисленных звёзд в моем отощавшем из-за изнеможения теле. Впервые за долгое время я почувствовал бьющую ключом жизнь под шероховатым покрывалом кожи.

      Новенькая обивка кресла дастера головокружительно пахла ядреной и химозной кожей, завывающе поскрипывала за моей спиной, а на запотевших окнах можно было рисовать пейзажи разгоряченными и трясущимися от неги пальцами. Сквозь мутное лобовое стекло проглядывает ошмётками экран дорожного кинотеатра, растянувшийся на бóльшую часть отведённой под автопарк площади.       Она целовала горячо, ответно и ярко, раскрашивая мои чувства цветастой палитрой красок. Эти поцелуи почти вдохнули в меня новую жизнь, стоило шероховатым тёплым губам коснуться моих собственных. Я ослеп, онемел, оглох. Я был контужен ее очарованием, чувствуя неловкие прикосновения холодных пальцев к лохматым розовым волосам, ответно, с дьявольским вожделением сжимая женские предплечья. Мы почти не смотрели кино и обоюдная вязкая усталость сменилась вспыхнувшим желанием. Оно заставляло обнимать крепче, касаться ее губ горячее, вовлекая в глубокий поцелуй.

На тот момент мне казалось, что я никогда в жизни не чувствовал ничего горячее ее дыхания.

      Я не совсем помню кто поцеловал первым, когда мелькнула эта захватившая сознание искра, но явственно ощущаю ее мягкую кожу под футболкой. Девушка пахнет кофе. Терпко и вдохновляюще. Этот запах заставляет сердце гулко отзываться в груди и дыхание становиться тяжелее.

— Я не люблю боевики, — хрустит звонко попкорном, разглядывая лица актеров на огромном экране. Контейнер заметно опустел ещё до начала сеанса. Она как бельчонок сжалась на пассажирском сидении, подгибая под себя ноги и обнимая емкость со сладкими хлопьями. И мило и нелепо одновременно. Каких чувств больше — не понятно. — Бойни и так слишком много в нашей жизни. Разве любовь не интереснее? Она подобна чуду — редкое явление в человеческом мире, полном лицемерия и эгоизма.

      Я никогда не придавал особого значения связям между людьми. Банально с девушками. Они казались мне одноподобными, пустыми и совершенно не интересными. Лицемерными существами, способными вертеть чужими чувствами, как им вздумается. И каждый раз, видя очередную красотку, искушающий взмах подкрученных ресниц, зазывающее покачивание округлых бёдер под тонкой тканью просвечивающей одежды или слыша мурлыкающий игривый голос, перед глазами встают образы знакомых мне девушек. Ничем не уступающих по красоте, уму или харизме. Но их я знаю наверняка досконально, каждую ядовитую змеиную мысль в голове.       С Штраусами — ярким образом гнездовья змей-искусительниц — я знаком примерно столько же, сколько с самим собой или Греем. Эта та самая черта дружбы, почти перерастающая в родственную связь. Когда одновременно ненавидишь и не знаешь никого ближе этого человека. Когда доверяешь все секреты и сваливаешь все проблемы именно на общение с ним. Когда происходит переломный момент дружбы? Спустя десять, может быть, двадцать лет общения? Или стоит благодарить тайну, сплочающую неродных братьев ещё сильнее. Покрепче клятвы на крови двух глуповатых и самоотверженных подростков-школьников. — На Колбрук стрит, недалеко от Маркет-лэйн.       Киваю, выезжая на автостраду. Фонари горят редкими, но яркими вспышками вдоль шоссе, освещают дорогу лимонным, кислотно-желтым оттенком, а в примеси с опустившейся на Винчестер непроглядной ночной мглой едва ли не щурюсь от этого яркого света, вдавливая падаль газа на полную.       Этот дастер Фуллбастер купил на собственные вырученные деньги с починки автомобилей, стараясь показать родителям окончательную независимость от их пухлого кошелька с крупными банкнотами. Сильвер с какой-то тоской в сердце, видной по стеклянным серым глазам, отпускал сына в свободное плавание, хоть и держал гримасу сурового отца до конца, даже выйдя провожать Грея за порог дома, к деревянной калитке, цвета ласкового морского бриза.       Мика Фуллбастер реагировала менее сдержанно, преисполненная истинным материнским отчаянием, горькими слезами и потоком бессвязных мычаний висела на шее сына почти до самой двери дастера, со стороны водителя. Сильвер всегда выглядел слишком гордо для того, чтобы показывать тёплые эмоции, вызывал чувство глубокого уважения на моем лице каждый раз, когда я во времена школы переступал порог дома четы коренных американцев, от мозга и костей, преисполненных отличительными манерами, богатством и статусом в окружении. Идеальный мужчина, прекрасный семьянин, карьерист и убеждённый патриот — услада для глаз, человек-легенда, прямо-таки мечта любой дамы. Глядя на него поражаешься, что такие люди действительно существуют.       Он выглядел всегда с иголочки, носил только рубашки, был гладко бритым и от него всегда пахло едким лаком для волос. Про таких, как Сильвер, все женщины старше тридцати говорили только с придыханием и неприкрытым вожделением, не скрывая своей зависти к мисс Фуллбастер. И мать Грея, пожалуй, тускнела в свете ослепительности собственного мужа. Была всегда несдержанной, очень чувствительной и до слез тщедушной. Казалось, что слабое дуновение ветра может отнести ее на другой контитент, если бы не извечная тяжёлая рука главы семьи, приобнимающая хрупкую женщину за плечо.       Фуллбастеры, как истинная идеальная семья, ростили двух сыновей-отличников, которые после, должны были поступить на полицейскую службу. Так сказать, следуя отцовским стопам. И, несмотря на то, что Леон всегда был целеустремленнее, усерднее и трудолюбивее, дослужился до карьеры заместителя инспектора в свои тридцать, все услады доставались младшему — оборванцу и раздолбаю, унаследовавшему от отца лишь примечательную яркую внешность, за исключением чёрных, как смоль, глаз матери и способность находить выходы из щекотливых ситуаций.       Однако, и у него были свои сильные стороны; автомеханика. Если не бог, то непризнанный гений, способный соорудить из машины нечто фантастическое, на грани возможного. Так же как и с дастером; при покупке автомобиль выдавливал из себя максимальные сто километров в час, тогда как сейчас мы мчались на запредельной скорости — ста шестидесяти. И все благодаря золотым рукам моего друга-обалдуя.

Раз, два, три, четыре, пять — хочешь в прятки поиграть?

— Ты что-то сказала? — перевожу взгляд с пустующего шоссе на баристу.       Время близится к двум часам ночи, в это время суток тут пустыннее некуда; хоть штат и пещрил богатеями с множеством машин, но был вовсе небольшим. Едва темень становилась во главе, Винчестер погружался в глубокий и утомительный сон. Не спали только уличные фонари, драные дворовые кошки, несколько скитающихся от ментов бродяг и неоновые вывески баров, мигающие, подобно маякам в кромешной ночной темноте.       Леви спит. Тревожно, беспокойно, словно видит непрекращающийся злосчастный кошмар, морщит нос, обнимая себя за трясущиеся плечи. Протягиваю руку и касаюсь тыльной стороной ладони вздернутого женского носа. Холодный, как лед. Включаю печку и в глаза бросается потухшая кнопка магнитолы. Радио не работает. Откуда тогда звук? Не могло же мне привидеться?

Все произошло слишком быстро. Настолько, что я даже не до конца осознал всей масштабности происшествия.

      Стоило воздуху в дастере прогреться, как дыхание стал резать бьющий в ноздри жар, вперемешку с едким освежителем. Я противно поморщился, переводя взгляд на девушку. Она свернулась колачиком, отчаянно дрожа в машинной духоте. Дыхание было тяжёлым и неровным, словно бы она пыталась изо всех сил проснуться, но не могла и пот тонкими ручейками одолевал хмурящийся до появления морщин бледный лоб. — Леви, ты как?       Трясу ее за предплечье, открывает глаза, смотрит рассеянно, как в полупьяном бреду, словно бы не знает кто она и где находится. Губы тревожно подрагивают, а зрачки смотрят косо; будто пытается сконцентрировать взгляд, но не может. Как при болезни, когда наступает последняя стадия и человек падает в обморок с горячкой. — Н…нормально.       Хрипит не своим голосом, словно кто-то щелчком пульта, по мановению волшебной палочки поменял тембр и она как-то пугливо отворачивает лицо в сторону окна. — Я вздремну. Слишком сильно устала. Спать хочется невыносимо. — Да, хорошо. Я разбужу, как приедем, — едва выдавливаю из горла слова, отчего-то чувствуя жалящее чувство горечи. Или сожаления?       Тревожно трясу головой, пытаясь выгнать навязчивые, странные мысли из головы и открываю окно. Печка разогрела воздух до предела — раскалённые потоки почти плавили кожу. Попутный ветер со свистом врывается в салон, обволакивая тёплой ночной прохладой мое лицо. При виде сонной девушки осознаю, насколько самому не хватает этого самого сна. Он для меня теперь подобно неисполнимой мечте. Такой реальной, но недосягаемой. — Знаешь, — неловко сминаю губы, пытаясь подобрать слова и глупо усмехаюсь, продолжая смотреть вдаль, словно пытаясь разглядеть там что-то ещё, кроме этой кромешной мглы. Она стала частью моей жизни — такая же нескончаемая и беспросветная. — Я никогда не звал раньше девушек в кино. То есть… Не то, чтобы я не люблю девушек. Просто раньше… Мне…

Никто и никогда не нравился так, как сейчас ты.

      Как в замедленной съемке вижу ее тонкие пальцы, касающиеся ручки пассажирской двери. В этот момент я проклял все на свете за то, что так сильно любил набирать большую скорость при езде автомобиля, лишь бы выпендриться перед ней или самим собой. Леви не оборачивается — я вижу в отражении окна ее закрытые глаза и сжатые в тонкую полоску губы. Лицо умиротворенного человека.

Спящего.

      И кровь громкими ударами пульсирует в висках. Я лишь сжимаю дрожащими пальцами руль и начинаю испуганно хрипеть, наблюдая то, как на ходу открывается дверь. В ушах щелчок, и шум воздушных потоков. Глаза видят лишь взметнувшуюся ткань футболки и безвольный женский силуэт, подхваченный сильными порывами встречного ветра, покидающий в мгновение салон машины.       Я с остервенением дергаю ручник, выкручивая руль. Машина дрифтит, резина свистит от скольжения по поверхности дороги и кузов разворачивается, начиная тормозить. Дверь от потоков ветра с громким хлопком закрывается. Через лобовое стекло, в ярком белоснежном свете фар дастера, вижу ее долгий полет и громкое приземление, сопровождающееся, наверняка, громким хрустом позвоночника. Ни крика, ни защитной реакции — ничего. Она, кажется, даже и не проснулась, сдирая заживо кожу, перекатываясь на огромной скорости по асфальту.       Несколько метров — дорога окрашивается в цвет ее крови, по траектории ее движения видны алые кривые полосы.

Все произошло настолько быстро.

      Леви врезается головой и всем размяшким телом в металлический отбойник, не успевая сбавить скорость движения собственного тела во время перекатываний по дороге. Череп тут же, с громким хрустом разламывается пополам, ошметки серого вещества разлетаются в разные стороны, железо впивается дальше под давлением тела, доходя до шеи.

А я лишь наблюдаю, успевая пару раз моргнуть и прохрипеть под нос ее имя.

      Кровь из порванных артерий хлещет в разные стороны, окрашивая тёмный асфальт в вишневый цвет. Тело обмякло, неестественно выгнутые в разные стороны руки, ноги, торчащие кости на ободранных конечностях все переломанные, а позвонки проглядывались около расколотого черепа. Кровь была везде: на самом ограждении, на исполосованной до этого лишь красными каплями, теперь уже залитой полностью, не давая увидеть даже маленького серого ошмётка, дороге.

Я смотрел на Леви — скорее на то, что от неё осталось — и чувствовал колотящуюся внутри истерию, с подкатывающим сильным жжением в глазах.

      Мне не хватило смелости подойти к ней и даже банально выйти из машины. Зубы громко стучали друг о дружку, как при чертовом ознобе. Хватило только страха на то, чтобы метнуться через две сплошные на дорогу, вдавливая педаль газа на полную и следуя в направлении Слиперс Хилл. Я чувствовал, как тяжело дышать, словно бы кто-то с силой ударил в солнечное сплетение. Почти задыхался, не моргая смотрел на сменяющиеся пейзажи дороги. Видел перед собой только сияющую в темноте белую разделительную полосу. Она показалась мне отражением белого туннеля. Словно бы умерла не Леви, а сам я.       Старался не смотреть на пассажирское сидение. В салоне все ещё тянулся тоненький шлейф терпкого кофе. Только сейчас оно не вдохновляло и я едва сдерживал рвущиеся наружу рвотные позывы. Дорога начинала медленно косить и плыть перед глазами, а сердце колотилось с такой силой и скоростью, словно бы пыталось пробить грудную клетку вместе с лобовым и вылететь на шоссе.       И вместе с тормозом, я, в трясущейся спешке, стал дергать из зажигания ключи, забывая закрыть водительскую дверь. Ноги заплетались на бегу, губы тряслись, а руки стали настойчиво, громко и беспощадно колотить деревянную поверхность двери. Грей открыл почти сразу, встречая меня с ворохом на голове, в попыхах натянутых боксерах. И стоявшие в горле друга ругательства на незваного гостя сменились расширенными зрачками, когда бросился трясти его за обнаженные плечи, брызгая слюной во все стороны и пытаясь подобрать слова.       Мира неловко и испуганно мялась неподалёку, закутанная в пуховое одеяло. Женские пальцы тряслись и закрывали рот. Она силилась не закричать, видя мое состояние и слыша обрывки бессвязной речи, сквозь которую я хотел донести смерть Леви.

Я кричал, надрывая глотку, прямо в лицо Грею о случившемся и тело колотила беспощадная холодная тряска. Едва чередовал дыхание с биением сердца — казалось что от напряжения органы внутри тела разорвутся на части. Я говорил ему о Венди и о Леви. Теперь уже о двух девушках, умерших у меня на глазах. А Фуллбастер лишь тревожно держал меня за плечи, открывая рот в немых вопросах или успокоениях, но не зная, что следует сказать.       Казалось, что этой ночи не было конца, хотя через жалкий час на горизонте появится тонкая, но яркая полоса кроваво-красного зарева. Рассвет, восход солнца и следующий день. День, полный тревог, вопросов и не дающий ни единого ответа. Палящие лучи должны разгонять темноту и прохладный мрак. Но только не ту, что сидит внутри меня и не даёт спокойно уснуть. До неё невозможно добраться. От неё невозможно избавиться.