Ищейка

— Я Леви. Леви МакГарден. Зови меня просто Леви.

      Ее голос отзывается в голове настолько чётко, что каждый раз вздрагиваю и тревожно поглядываю в разные стороны. Ледяные пальцы мну в одеревеневших ладонях. Та ночь, казалось, и не прекращалась, не смотря на сияющее сквозь окно яркое дневное солнце. — Нацу Драгнил, — хмурит непомерно широкие и огромные на фоне мелкого и белесого лица брови следователь, напрягая ещё сильнее плечи под синей формой служащего. Мужчина буравит меня взглядом, словно бы пытаясь прожечь дыру, губы сжаты в тонкую полоску и уверенным, немного презрительным взглядом показывает своё принебрежение к моей персоне. Он уже почти видит своё повышение, чувствует, что чуть чуть и схватит удачу за хвост, от того всеми силами пытается надавить, раздавить и заставить сознаться. Для него я преступник, потому что так надо. Так работает полицейское чутьё. — Что произошло этой ночью в промежутке с двух до трёх на двадцать четвёртом километре шоссе?       Юка Сузуки — допытливый тип, полный амбиций и неугасимой тяги к справедливости. Он перешёл ту грань, где понятие закон распространяется даже на невиновных людей. По одному взгляду понятно, что человек готов засадить каждого в этом мире, который хоть отдаленно вызвал в нем подозрения. И дело даже не в мелькающем на горизонте повышении. Это тот человек, для которого цель жизни — рушить чужие и строить на их жертвах идеальное общество, полное таких же, как и он сам.

Людей, обожествляющих обвинения и закон, который карает. Но никак не милует.

      Слова помиловать будто бы не было в его личном карманном словаре. И если ад пуст, а все черти здесь, то он не из их числа. Он жнец, который не знает пощады. Совершенно другого поля ягода. Но это не значит, что он чем-то лучше низкосортных демонят, разгуливающих по улице и отжимающих у безмозглых пройдох последние крохи к существованию. Он хуже, много хуже, чем может показаться на первый взгляд.       Одетый всегда в отглаженную форму, коротко стрижен и скуп в своих движениях. Робот, с поставленной целью идти вперёд, не смотря на преграды. И сейчас этой самой преградой стал я; человек, которого он уже давно заприметил как лишнего в его выдуманном мире. С того самого момента, как при странных обстоятельствах умерла моя сестра — об этом случае гремели все, кому не лень — и когда Шерри его отшила, мотнув цветастой юбкой прямо у меня под носом и нескромно выказывая знаки внимания, вплоть до показа кружевного искушающего белья, цвета сладкой карамели.       Я чувствую эту ненависть и одновременно превосходство, с которым сквозь зубы шипит, выговаривая мое имя и фамилию. Для него Нацу Драгнил — самый злостный нарушитель закона. И в совокупности с собственными идеологиями в голову следователя вмешивается личная неприязнь, помутняя рассудок ещё сильнее. — Нацу Драгнил! — не сдерживается Сузуки, ударяя с силой ладонями по отделяющему нас деревянному столу. Я едва ли не подпрыгиваю, трясусь в панической атаке и не смею связать и пары жалких слов в свою защиту.       Фуллбастер, до этого стоящий подле моего кресла, опираясь спиной о стену и бросая раздражённые взгляды на следователя, подошёл ближе, начиная в какой-то агрессии открывать рот, давая отпор мужчине. Словно бы пытаясь защитить меня. Сейчас он подобно заботливой орлице, оберегающей своего нерадивого птенца. И чёрные глаза стреляют молнии, а я не могу даже спокойно вздохнуть; напряжение вокруг душит ровно также, как и поселившаяся в теле паника. — Юка, остынь. Ты прекрасно видишь его состояние, не дави на него!       Грей гаркает громко, почти переходит на обозлённый лай бешеной собаки. Мои пальцы теряются в розовых вихрах, я неосознанно вырываю волоски с затылка, глаза неприятно щиплет, а в груди словно бы пробили дыру. И дышать — дышу, но надышаться не могу. А сердце слишком больно бьется о стенки рёбер, едва в памяти всплывает искореженная фигура МакГарден на окровавленной поверхности асфальта.       И сквозь пелену ругани слышу лишь обрывки матершиных возгласов Фуллбастера. Сильвер бы в ужасе скорчил презрительную мину, услышь он такое из уст своего прекрасного сына, а Мика и того хуже — отдала бы богу душу.       Ледяные пальцы Леви сетью опутывают мои лёгкие, в воспоминаниях ее улыбка и кофейный запах, теряющийся в аромате машинного освежителя для воздуха. Ее голос везде и мертвое дыхание холодит макушку со спутанными розовыми волосами; сильнее любого отрезвляющего удара битой, что ни раз получал в старшей школе во время драк, будто разбивает черепную коробку, вибрирующую от страшных мыслей. И в глазах стоят кровавые полосы на автомобильной магистрали, они будто разрезают роговицу на части и видение с ее искореженным трупом стоит совсем рядом. Она стоит позади Сузуки тенью. Безмолвной, но ощутимой.       В глаза бросается это искореженное асфальтом женское тело; поражающе-медленно свой расколотый череп к плечу склоняет так, что глазницы очерчивают оставшиеся от лица линии ровным падением вниз. Я невольно подрываюсь на месте, сжимая нервными пальцами подлокотники кресла, ногтями царапаю обивку малиновой расцветки с незамысловатой вышивкой. Из горла рвётся беспомощный хрип, глазами с расширившимися до невероятных размеров зрачками лихорадочно бегаю по фигуре МакГарден. Она здесь, не живая и не мертвая. Не спит.       Фуллбастер на меня взгляд переводит, когда задыхаться начинаю. В груди пылает, пожар словно весь кислород поглащает, не давая организму насытиться, в ушах появляется навязчивый, набирающий громкость звон. Как будильника, как сигнализации и я не слышу, что говорит Грей; губами в немых восклицаниях двигает, резко метнувшись ко мне. В чёрных глазах злоба перекрещивается с искренним беспокойством и откровенным непониманием ситуации, когда заносит ладонь, а мне свист, с которым воздух разрезает и отвешивает по бледным, осунувшимся щекам, кажется самыми громким звуком из всех, что слышал за всю свою жизнь.       Кожу припекает ожогом, шустрой паутиной боль расползается, облизывая выпирающие скулы, перестаю чувствовать половину лица, а голова остаётся повернутой в сторону, когда лишь челка на глаза спадает и трясущимися губами пытаюсь вдохнуть поглубже кислород. В черепной коробке колотит непрерывный звон, голос Леви и лязг машинной резины по асфальтированной дороге, звук хрустнувшего черепа о злополучный отбойник и в глазах стоит запятнаная красной, кровавой пеленой ее уставшая, но тёплая улыбка, кажущаяся сейчас небывало зловещей.       В моем мире снова что-то пошатнулось. Со смертью Венди внутренности дали трещину, с кончиной Леви — их разорвало на мелкие куски. Я почти кричу, открывая в безмолвных воскликах рот, коленями о пол бьюсь сильно, падая вниз, пальцами трясущимися в спутанные волосы, корябаю ногтями кожу на затылке. Мне плохо. Ужасно. Просто отвратительно. Нет, это не описать словами. Почему это происходит именно со мной?       В памяти проносятся все неловкие, нелепые, противные случаи из моей жизни, которые я бы мог назвать грехами, за которые сейчас расплачиваюсь. Вот я в младшей школе толкнул соседского парня с горки, потому что он отказался съезжать вместе со мной и делиться санками. Бедолага расшиб себе нос. А это я подбросил Лаки сигареты в куртку, ей знатно досталось тогда от родителей. Или когда Полюшке мы с ребятами — моя футбольная команда, где я был командиром и главной неприятностью, возглавляющей все проделки — спустили на голову наполненный водой пакет. А может за то, что в старшей школе я сильно подрался со Стингом? Не помню уже почему, но, вроде, тогда между нами стояла девчонка. Как там ее… Юкино? Агрия была цветком нашей школы, Эвклиф любил ее ещё с началки, но она никогда не обращала на него внимание, а тут вдруг заявилась смотреть мою игру. Возможно, я слишком много кого подставлял или разбивал бабских сердец? Почему, господи, почему я.       Я чувствую, как с глаз резвым потоком спускаясь по щекам к раскрытому в вопле рту, хлынули крупные солёные слёзы. Внутри словно что-то сжимается, я дышу прерывисто, захлебываясь в собственных слюнях и что-то невнятное кричу Юке в ответ на все вопросы. Я не знаю, почему это произошло! Пожалуйста, помогите мне! Умоляю! Кто-нибудь!       Сквозь пелену слышу и чувствую, Грей хватает меня за плечи, я держусь за его руки как утопающий за последнюю соломинку. Он с кем-то говорит на повышенных тонах, мелькает третий голос и громкий, пронзительный стук каблуков мужских ботинок о деревянное покрытие пола. — Нацу, — Фуллбастер-старший расстегивает верхние пуговицы на рубашке, чтобы хоть немного охладить кожу — уверен, он приехал как только смог. Зелёными глазами буравит меня, а после переводит взгляд на своего работника. — Проваливай, Юка, я сам все закончу и напишу отчёт. — Но как же так, он убил человека! — Сузуки окончательно теряет самообладание, нервы на его лице скачут в беспорядочном танце с дергающимися, взметнувшимися почти на лоб, бровями.       Леон холодно показывает следователю на дверь рукой, не роняя больше ни слова, на что парень лишь зубами скрежет создаёт при трении друг о дружку. Такой противный, раздражённый, беспомощный. Он ещё недолго топчется возле меня, а после выдыхает так, что мне показалось, будто бы плюет в мою сторону. Но он бы не посмел. Не в этом доме, не при сыновьях Сильвера. Не в их друга. Это все мое нездоровое воображение.       Я продолжаю рыдать, слушая стуки своего сердца, которые клокочат непрерывным боем барабанов в ушах. Тело бьет дёрганная дрожь, я не контролирую свои руки, больно сжимающие кожу Грея ниже локтей. Он трясёт меня, пытаясь, словно бы, привести в чувства, да говорит что-то прямо над головой — я слова слышу, но разобрать не могу, словно бы в один момент разучился понимать человеческую речь, сам в ответ вою, подобно испуганному и забитому животному. Которому ничего не нужно, кроме как прекратить страдания. Господи, ничего больше не попрошу. Пожалуйста!       Я чувствую каждую весну и артерию — они налились свинцом под покрытой крупными мурашками кожей, которые настолько затвердели, что поверхность моего тела наощупь наверняка напоминает твёрдый панцирь, под которым я так хочу скрыться. Забыть все, подобно страшному сну, словно и не было этих медовых, ласковых и учтивых глаз баристы, тонких, овеянных яркими венами женских рук и губ, что так сжигали мое естество. Воспоминание о них заставляет лишь биться в почти эпилептическом припадке. Мне не справиться одному, я это явно ощущаю. Ещё чуть чуть и организм даст последний сбой — летальный. Но это страха не вызывает, потому что не могу об этом думать даже. В голове как мантра звучит только ее имя. Леви… Леви… Леви… Леви. Леви. Леви. Леви. Ле. Ви. Л. Е. В. И. ЛЕВИ.       Фуллбастер поднимает меня с колен, подхватывая дрожащее тело за спину руками, когда я изо всех сил сопротивляюсь неизвестно чему. Кулаками махаюсь беспардонно, руками, борюсь с самим воздухом, хотя прилетает знатно и Грею. Теперь она стоит за его плечом — все такой же безмолвной, тихой тенью, явно желающей что-то мне сказать. Но я не слышу. Не хочу слышать и слушать ее. Пожалуйста, не надо! — Нацу, угомонись, — брюнет почти рычит, едва сдерживается, чтобы не перейти на беспомощный крик, но не показывает этого, он изо всех сил пытается унять мои дёрганья, и заглушить вопли. Истерику, осушившую непрерывные слёзы и источающую только вой раненого зверя. — Я сломаю тебе все кости, если не прекратишь, идиот! — Это ни к чему, Грей, — Леон пальцами по ладони своей же шоркает, подходя ближе и ее ребром заезжая мне по шейному позвонку, я пускаю слюни на футболку своего друга и теряю сознание, наконец-то переставая шевелиться и оседаю в его руках. Перед глазами только желанный мною мрак.