Когда расцветают пионы

Если небеса — это молот, а земля — наковальня, то я оказался между ними. Кто-то выдерживает этот напор, кто-то — нет. Когда-то я считал себя особенным, избранным Богом для высшей цели. Не понимал я тогда, что это была всего лишь гордыня — один из смертных грехов. Та тьма, которая разъедает чистые души людей, в итоге добралась и до меня, поглотив меня с головой. Я уже не тот ангел Кастиил, каким был раньше. Столько взлетов и падений, столько боли и разочарований во всём. Я никогда не побеждал, но я стремился, и в этом стремлении был хоть какой-то смысл. У меня была поддержка среди людей и ангелов. Теперь я один. Один в этом холодном мире. Только я стал чувствовать, как моё тело начинает отклоняться за край, как внезапно чья-то рука дернула меня обратно за пояс. Я не успел открыть глаза, как меня развернули и толкнули назад, из-за чего я упал на спину, больно ударившись затылком. Да, с ослаблением благодати я стал всё чаще ощущать боль. Я стал ощущать тяжесть на своем животе. Кажется, на меня кто-то сел. Открыв, наконец, глаза, я попытался как можно быстрее привести свои мысли в порядок, чтобы скрыть действие неведомого мне препарата. Она не должна знать, что со мной. — Эмили?.. — Идиот!!! — взвыла я, тяжело дыша, и обессиленно ударила его в плечо. — Кто кого спасать должен, скотина ты бессовестная?! Ангел, на котором я довольно удобно уселась, рассмеялся, как умеет только он: тихо, приятно и, кажется, искренне. А я плакала от ужаса, от осознания того, что, появись я хоть на секунду позже, было бы уже слишком поздно. И моё сердце разорвалось бы на тысячу осколков. Я чуть не сошла с ума, увидев его на краю крыши таким же, как в том ужасном сне. А Кастиил всё ещё смеялся, пока я принимала действительно смешные попытки поколотить его ослабшими руками. Но смех прекратился, и мужчина как-то странно стал смотреть по сторонам, будто в поисках чего-то. — Зачем ты пришла?.. Зачем спасла?.. Чтобы уйти? Мне не нужно спасение, я хотел летать снова. Я хотел быть свободным… Почему так холодно? Почему люди такие жестокие? Почему я всегда остаюсь один? — Не один. — Наклонившись, я поцеловала его, запустив пальцы в темные взъерошенные волосы. Снова чувства побеждают холод в душе: теперь нам не холодно. Да, пусть под кайфом, но говорил он то, что чувствует. И что, если я нашла своё предназначение? Что, если мне предначертано свыше согревать замерзшего в этом циничном мире ангела? Может, мой поцелуй привел его в более-менее адекватное состояние, ведь Кастиил перестал так тяжело дышать, как раньше, и крепко обнял меня, прижимая к себе. — Дурак, — промычала я, почти не отрываясь, — ты что здесь устроил? Меня что, зря со свадьбы похитили? — То есть ты не вышла замуж? — Нет. Но в следующий раз, если приспичит прыгать с крыши, заранее предупреди, чтобы я как-то планировала твоё спасение. — Эмми. — Меня поцеловали с удвоенным энтузиазмом, отчего я ухмыльнулась. Такой родной. Как я могла так обидеть его? Да что там «обидеть»… Как я могла думать, что хотя бы день смогу без него прожить? А ведь был для меня когда-то никем, всего лишь пленником лучшего друга. Теперь всё изменилось. Моё чувство к нему настолько хрупко, что его можно спрятать в самом укромном уголочке сердца, но и настолько велико, что им можно, будто шалью, укрыть всю Вселенную. Я отстранилась от губ ангела буквально на минуту, взяв вот уже в сотый раз звонивший телефон. — Да, Дин, я поймала его. — Я улыбнулась, поглаживая Кастиила по голове. — Птичка в клетке. Скоро спущу его к вам. Хорошо, передам. Кас, твой друг просил передать, что ты тупой крылатый баран. И я, кстати, с ним согласна. — Прости меня, — ангел сглотнул, жалобно глядя мне в глаза, — я не осознавал, что делаю. — Забудем это маленькое недоразумение. — Поднявшись, я протянула ему руку, помогая подняться. — Ну кто ж из нас на палубе большой не падал, не блевал и не ругался? Кастиил поморщился то ли от моих слов, то ли от головокружения при резком подъеме. Что, не нравится? — Это поэзия, мой пернатый друг. — Не друг я тебе. Или я ошибаюсь? — Ты когда-нибудь привыкнешь к моей манере разговора? — Я выдохнула, устремив свой взгляд куда-то далеко, где заканчиваются сверкающие верхушки небоскребов. — Кас, надо думать, что нам делать дальше. — Сейчас ты снова скажешь, что нам нужно прощаться навсегда? — Нет, не скажу. — Что?.. — Не скажу, Кас. — Я повернулась и снова посмотрела в его глаза. — Как мы можем прощаться навсегда, если порознь начинаем творить черт знает что? Жаль, но я убедилась в этом только спустя несколько взаимных попыток суицида. Пора признать, что, раз уж нас судьба столкнула лбами, никуда мы друг от друга не денемся. Столько радости в глазах я ещё никогда не видела. Ясно-голубые глаза засверкали поярче звезд, а лицо их владельца озарила счастливая улыбка. Наверное, за это я и люблю его. За искренность, честность, невероятную привязанность и нежность. И если с кем-то такая нежность казалась мне приторно-сладкой, то сейчас я просто наслаждаюсь и таю от этой сладости. Медленно подойдя, ангел обнял меня. И не так, как раньше. Совсем не крепко, практически невесомо, будто от любого прикосновения я могу рассыпаться, как тонкий хрусталь. Я знаю, что ему стыдно передо мной за своё состояние и что он всячески пытается прийти в норму. Впервые в жизни мне не нужно ничего говорить, чтобы всё объяснить. Да, я приняла безрассудное решение, но разве не для того создана любовь, чтобы совершать безумства? Для каждого человека любовь играет свою роль в жизни. Для кого-то это всего лишь слово, а кому-то это слово может заменить целый мир. Раньше я никогда не задумывалась над этим, лишь холодными вечерами, сидя у камина в пустой квартире, спрашивала себя: «Почему я ни разу не встречала любовь? Ту самую, от которой становится трудно дышать и ты, будто ополоумевший, смотришь на предмет своего обожания пятикопеечными глазами, стараясь уловить каждую мелочь его образа». Теперь я знаю ответ на свой вопрос. Любовь — та самая, которую описывают в книгах, — действительно бывает только раз в жизни. Всегда есть в мире человек, который предназначен именно тебе. Вы существуете в параллельных мирах, хотя можете жить в одном городе, выходить на одной и той же станции метро, обедать в одном и том же кафе и даже не подозревать, что в нескольких метрах от тебя сидит любовь всей твоей жизни. И когда время придет, когда Судьба решит, что пора, вы и не заметите, как столкнетесь с этим же человеком на улице, он сядет рядом с вами в метро или же поднимет случайно упавшую вилку с вашего столика в кафе. И промелькнет искра, что-то вздрогнет в сердце, будто подталкивая к этому человеку, разогревая интерес. Тогда, посмотрев в зеркало заднего вида своей машины и увидев сидящего на заднем сидении мужчину, я и представить не могла, что Судьба уже продумала свой изощренный план. Такой, чтобы у нас в итоге не осталось сомнений: мы именно те, предназначенные друг другу. Отныне и во веки веков я верю в Судьбу. — Кас, — я отклонилась, чтобы посмотреть ангелу в глаза, — что будет дальше? Да, меня всё ещё беспокоит этот вопрос. Если раньше была хоть какая-то определенность — свадьба должна была всё решить, — то сейчас одна сплошная туманность. Я решила остаться с любимым человеком, и это прекрасно, но теперь я даже представить не могу, что нам делать дальше. И, задав этот вопрос, я хотела заодно проверить мои догадки. Сможет ли вечный ребенок принять разумное решение, устраивающее нас обоих? Сможет ли он всё взвесить и обдумать, решить те вопросы, которые мучат меня сейчас? — Я думаю, это нужно решить вместе. — Хорошо. — Я кивнула, чуть улыбнувшись. — Напротив есть кафе, думаю, там лучше думается, чем на крыше небоскреба на такой… высоте. — Прости, я совсем забыл. — Он повел меня к выходу, придерживая за талию, ведь мне стало совсем плохо, стоило осознать, на каком расстоянии от земли мы находимся. — Мне жаль, что из-за меня тебе пришлось подняться сюда. — В следующий раз выбирай, пожалуйста, взлетную площадку пониже. С трудом выбравшись из злополучного банка, мы направились в круглосуточное кафе после того, как Кастиил кивнул Винчестерам и они уехали. Маленькое уютное заведение специально для тех, кто не спит в большом городе. Я рада, что Кастиил отреагировал на мой вопрос именно так, а не, скажем, пожатием плечами или отрешенным «я не знаю, посмотрим». Он признает, что нужно что-то решать и что решать это нужно вместе. Как взрослые люди. Как взрослые, умные люди. Мы выбрали столик в самом углу, чтобы скрыться с глаз любопытных ночных посетителей этого кафе. Свет совсем тусклый, оранжевые светильники горят еле-еле, создавая какую-то особенную, даже интимную обстановку. Мы сели друг напротив друга, чтобы видеть лица. Подошла сонная официантка, совсем молодая наивная девушка, какой была и я когда-то. Какой я стала снова. — Я думаю, тебе не помешает что-то съесть и большая порция кофе. — Но я не хочу есть. — Ангел нахмурился, склонив голову набок. — Послушай бывшую тусовщицу, тебе нужно что-то съесть. Сделав заказ, я отдала меню и посмотрела на мужчину напротив меня. Немного режет глаза. Я поморщилась и достала из кармана чехол с очками. Да, иногда я ношу очки, хоть и стыжусь этого. Обычные прямоугольные очки в черной оправе, но благодаря им я могу лучше рассмотреть лицо Каса в этой полутьме. Мне стыдно за мой внешний вид, я не хочу, чтобы он видел меня такой. Ангел улыбнулся, будто прочитав мои мысли, и накрыл своей ладонью мою руку, сказав: — Эмми, я люблю тебя в любом виде. В очках, с веснушками, без косметики и вечернего платья — мне безразлично это. Перестань стыдиться. — Хорошо. — Я кивнула, улыбнувшись в ответ. — Итак, что ты предлагаешь? — Сейчас, действительно, ситуация сложная. Я должен остановить Метатрона любой ценой с помощью или без неё. Он способен на что угодно, поэтому, если оценить всё здраво, тебе небезопасно пока что находиться рядом со мной. Пока никто из ангелов, кроме Ханны, не знает о тебе, но это пока. И я надеюсь, что Ханна не станет распространяться об этом. Но если узнает кто-то ещё и доложит Метатрону, я даже представить не могу, к каким последствиям это может привести, и я не могу допустить, чтобы с тобой что-то случилось. — Значит, мы снова должны расстаться. — Временно. Мне нужно покончить с этим, чтобы не подвергать тебя опасности. — На сколько? — Я смог на время восстановиться, так что, надеюсь, месяц продержусь. — Боже. — Я поднялась, отвернувшись и схватившись за голову. — Эмми… — Продержишься ты месяц, и что дальше? — По моим щекам полились слёзы, стоило мужчине обнять меня со спины. — А если не продержишься, если с тобой что-то случится, если… Черт, есть миллион «если»! — Ты боишься. Эмми, всё будет замечательно. — А если нет? — Я повернулась к нему, сжав кулаки. — Я вернусь. — Он прислонил ладони к моим щекам и, склонившись, стал целовать моё лицо. — Я обещаю, я клянусь тебе. Я хочу завершить начатое, распрощаться с прошлым и тогда сразу вернусь к тебе. Я стану человеком, слышишь? Не раздумывая, стану человеком, и тогда мы будем вместе. Пока смерть не разлучит нас, как в ваших, человеческих, сказках. Месяц, всего лишь месяц разлуки, и я вернусь и всегда буду рядом, твой. Жди меня в своём доме, через месяц я вернусь вечером, ровно в девять. И только смерть не даст мне сдержать обещание. — Ровно через месяц? — Я опустила взгляд, а потом снова посмотрела на него. — Шестнадцатого ноября? — Да, шестнадцатого. Ровно в девять. — Хорошо, — я горько усмехнулась, — только после двенадцати, галчонок, можешь уже не приезжать. Снова её шутки. Когда-нибудь я привыкну к этому. Когда-нибудь я смогу понимать её с полуслова, а пока я лишь пропущу эту издевку мимо ушей. — Посади пионы, ведь ты хотела восстановить тот сад. Мы снова будем гулять под луной, проведем ночь под открытым небом и будем говорить слова любви. Мы не будем спать, чтобы увидеть, когда распустятся цветы. Но ты заснешь, а когда проснешься, я буду рядом, обнимать тебя, а вокруг нас будут цвести пионы. Твои любимые пионы. — Ты обещаешь, что всё будет именно так? — Даже лучше. — Да, даже лучше. — Я улыбнулась и поцеловала его. Настолько нежно и отчаянно, как только могла. — Иди сейчас, иначе я просто не смогу тебя отпустить. — Хорошо. Эмми, я тебя… — Не говори. — Мягко прикрыв ему рот рукой, я отошла на шаг, опустив руки. — Скажешь, когда встретимся. — Скажу, — ангел кивнул, — тысячу раз скажу. Прощай. — Не смей так говорить. Не смей прощаться, будто это наша последняя встреча. — Прости. До свидания, Эмми. — До свидания, Кастиил.

***

Рыжеволосая девушка сидела в мягком кресле, умостившись в нем с ногами, и смотрела в окно, задумчиво водя пальцами по своему животу. На календаре середина ноября; некоторые деревья уже скинули листву, а некоторые только начали менять её цвет с зеленого на желтый и красный. Дождь мягко касается своими каплями окна, оставляя на нём будто узор из бисера. Девушка улыбается: в её сердце томится сладкая тревога, ведь долгожданный день совсем близко — до него остались всего лишь сутки. Целый месяц мучительного ожидания прошел, и теперь девичье сердце бьется чаще при мысли его хозяйки о том, что ожидание совсем скоро прекратится. В комнату зашла женщина с более светлыми рыжими волосами и, улыбнувшись, мягко поцеловала девушку в макушку. Потом она села в кресло напротив, посмотрев в окно. — Эмили, ты такая задумчивая сегодня. Что-то случилось? — Нет, мама, всё хорошо. — Я вижу. А ещё вижу, как горят твои глаза. Дочь, ты что-то скрываешь от меня? — Помнишь, ты мне когда-то говорила, что я должна встретить в своей жизни мужчину, отношения с которым похожи будут на переменчивый океан? Чтобы ураган сменялся штилем и наоборот. Так вот, несколько месяцев назад я встретилась с этим мужчиной. Ты так хотела, чтобы я остепенилась, перестала отрываться на тусовках и так часто менять парней. С ним, мама, я готова увидеть весь мир и просто лежать целый день на диване, пересматривая нелепейшие мелодрамы. Я готова к этому, мама, я готова успокоиться, сидеть дома и научиться, наконец, готовить. Потому что мне теперь есть для кого готовить. Мы не виделись с ним целый месяц, но завтра, завтра всё закончится и он вернется. И я стану самым счастливым человеком на свете. Совсем скоро. — За такое, — Розалин улыбнулась и подошла к бару, — и глоток вина выпить — не грех. Тебе белое? — Я не буду. Только сок. — Эмили, — женщина повернулась к дочери, отвлекшись от шкафа с бокалами, — доченька, ты ничего мне сказать не хочешь? — Позже, мама, всё позже. — Девушка загадочно улыбнулась, глядя в окно. — Всё успеется. Сначала я должна сообщить ему одну очень важную новость. Эмили вдруг нахмурилась, вздрогнув и поежившись. — Мам, откуда здесь собаки? — Какие собаки?

***

Прошел ровно месяц. Метатрон в темнице на Небесах, проблема с Дином частично решена, ангелы вернулись на свои места, ну а я… Я стал человеком. Благодать, которую я забрал у того ангела, не могла служить достаточно долго, а свою я так и не искал, потому что не видел в этом смысла. Эмили ведь человек, и с этим ничего не поделаешь, а я не хочу её терять. Я задержался на несколько проклятых часов, потому что на полпути машина Дина заглохла. Всем нам это показалось весьма странным — раньше Импала никогда не подводила. Уже светало, когда мы подъехали к её дому, и я, попрощавшись с друзьями, вышел из машины. — Кас! Я обернулся на голос Дина и наклонился, глядя на него через окно машины. Он улыбнулся мне, как, наверное, может улыбнуться только старший Винчестер, отдал кольцо и пожелал удачи. Сэм тоже кивнул мне, присоединяясь к словам брата. Я надеюсь, что теперь, когда всё закончилось, мы останемся теми же друзьями. За эти годы они стали мне действительно родными, и я понятия не имею, что делал бы без них. А ведь как я уговаривал Дина не идти со мной: он хотел поближе познакомиться с Эмили и устроить ей целый допрос, в ходе которого собирался понять, «достойна ли она меня». Я и сам прекрасно всё знаю: это скорее я её недостоин. Я повернулся обратно к дому, собираясь с мыслями. Лишь бы дождалась. Она обещала, значит, дождется. Прошел целый месяц, мучительный месяц ожидания, но теперь всё позади. Моя милая, любимая Эмми, как же я хочу поскорей увидеть её, услышать её голос, обнять, поднять на руки и попросить прощения за своё опоздание. Поднявшись по ступенькам, я улыбнулся, ведь дверь была открыта, значит, меня всё же ждали. Руки дрожат от волнения, а сердце готово выскочить из груди. Зайдя в коридор, я предусмотрительно разулся, зная, как она не любит беспорядок. Набрав в легкие побольше воздуха, я наконец-то решился позвать её: — Эмили! Тысячи, миллионы раз я повторял это имя вслух и про себя, но как же теперь легко так его выкрикнуть, зная, что откуда-то тут же послышится милый сердцу голос. Но никто не отозвался. Спит, наверное, бедняжка. Она ведь ждала меня, а я даже не смог предупредить, что опоздаю. Не хотелось портить момент. Улыбнувшись, подумав, что так даже лучше, я поспешил наверх в её комнату на чердаке, чтобы разбудить её. В коленях какая-то странная слабость, но в то же время я будто снова чувствую крылья за своей спиной. Осталось несколько мгновений, и я снова увижу любимые карамельного цвета глаза, зароюсь носом в огненные, темно-рыжие локоны и прошепчу, наконец, эти заветные три слова. Переступив последнюю ступень, я с замиранием сердца посмотрел на чуть приоткрытую дверь и вошел внутрь, затаив дыхание. Вот она, моя художница, лежит, свернувшись клубком на кровати и утыкаясь носом в подушку. Так умиротворенно, так тихо, что мне уже совсем не хочется её будить, а просто лечь рядом и спрятать в своих объятиях от всего мира. Но ничего не поделаешь: она должна знать, что я здесь, что я не обманул её и всё-таки исполнил обещание. Я тихо подошел к ней, стараясь не слишком скрипеть деревянными досками на полу, и присел рядом, решив полюбоваться ею спящей. Видно, она готовилась к моему приезду, ведь одета была в маленькое черное платье, рядом с кроватью аккуратно поставлены туфли, а на губах пылает её любимая коралловая помада. Только вот тушь почему-то смазана. Неужели плакала? Я убрал огненные локоны с её шеи и, наклонившись, поцеловал её плечо. Как же я скучал по ней. В её тонкой ладони я увидел сжатый белый лист. Аккуратно вытащив, я развернул его и замер на пару мгновений. Мне в руку выпал маленький черный снимок с едва заметными белыми очертаниями. На нем надпись, написанная почерком Эмили: «Первое фото. 7 недель». Внутри меня всё задрожало, когда я стал понимать, что это за снимок. Ещё месяц назад я считал, что не оставил после себя ничего. Неужели я ошибался? Неужели я оставил что-то, и это «что-то» — целая маленькая жизнь? Потрясенный внезапной новостью, я дрожащими руками поднял второй лист, на котором тоже виднелся почерк Эмили. Наверное, она написала мне всё и заснула, чтобы не ждать всю ночь. На удивление, там было совсем не то, чего я ожидал:

Когда пионы расцветут, Ты моё имя, милый, вспомни. Я здесь, я рядом, друг мой, тут, В углу лишь прячусь поукромней. Чтоб не тревожить рану в сердце, Я буду ангелом твоим, Хранителем иль тенью. К дверце, Да, к той, заветной, путь мы отстоим. Моя любовь, я буду именем твоим Писать портреты и иконы, Знакомые лишь нам двоим. Я ветер ухвачу, нарушу все законы, Чтоб поднял крылья ты свои, Взлетел и был свободен, друг, Чтоб просто жил; живи, гори! Пусть поутихнет сердца стук. Не плачь, не нужно, я молю, Не стягивай же в кандалы ты душу, Всё, обещаю я, восстановлю, А кажется, что только рушу. Мой Бог и кнут, мой Рай и Ад, Моя любовь, моё смятение, Мой солнца луч, да и внезапный град, Моя награда и моё же огорчение. Ты — мир, ты — жизнь, любовь моя, Так сложно мне с тобой прощаться, Ведь отдала я жизнь, любя Всем сердцем; не могу остаться. Я здесь; ты слышишь шум дождя? Иль смех детей в соседнем доме? Так знай: во всем уж этом есть вся я, Будь то дворец или отельный номер. А по утрам, пока ты спишь так мирно, Я буду ветром лишь касаться губ твоих, На воробьев лишь жадно фыркну, Чтоб нас оставили двоих. Ведь нам никто не нужен, правда? Дыханье душ — одна утеха, И пусть поступок не оправдан, Любви и смерть ведь не помеха.

И тут же весь мир рухнул. Лист выпал из моих рук на пол, пока я неверяще смотрел на девушку рядом со мной. Нет, это неправда, она просто спит, а этим письмом лишь решила наказать меня за опоздание. Это просто очередная шутка. Сглотнув подступающий ком, я наклонился и еле-еле прикоснулся к её плечу. — Эмми, просыпайся. Перестань, просыпайся. Я виноват, что опоздал, не шути так со мной. Эмми, пожалуйста. Она не проснулась. Ни от моих слов, ни от легкого прикосновения к плечу, ни от более настойчивого. Она… она не проснется… — Нет, — одними губами прошептал я. — Эмми, нет! Не веря своим глазам, я перевернул девушку на спину и стал судорожно трясти её за плечи. Такая холодная, такая бледная, я и представить этого не мог. На краешке её губ была засохшая струйка крови, а на щеках — потеки от туши. Я не должен верить в это и осознавать. Если осознаю, то просто сойду с ума. — Это невозможно. — Я почувствовал, как по моим щекам стекают целые ручьи слёз, и, приподняв девушку, обнял её. — Господи, пожалуйста, нет! Подняв голову, задыхаясь, я посмотрел на потолок, прижимая Эмми крепче к себе. Она такая холодная, опустошенная, в ней погас тот огонь, что грел меня всегда. Моя милая художница, как же так? — Отец, прошу тебя, не забирай её у меня, — взмолился я, стоя на коленях и обнимая девушку. — Я прошу тебя, пожалуйста, я сделаю всё что угодно… Забери меня, не её… Я умоляю тебя… За что?! — Кас, что тут… Твою ж мать! — Сквозь свои крики я услышал голос Дина, который тут же подбежал ко мне. — Сэмми! Сэм, быстро сюда! Меня схватили за плечи, оттаскивая в другой конец комнаты. Нет, я не должен её оставлять. Я стал вырываться, окончательно потеряв над собой контроль, Дин с трудом удерживал меня. Я ничего не видел сквозь слезы, лишь какие-то пятна и силуэты. Я кричал, выл зверем, срывая голос. — Отпусти меня! — Кас, успокойся! — Нет, отпусти меня! — Дин, уведи его! — Отпусти меня… — обессилев, прошептал я, и Винчестер, наконец, отпустил меня. Ударившись спиной о стену, я съехал по ней вниз, не переставая лить слёзы. Сэм проверил пульс на шее девушки и, удрученно выдохнув, прикрыл ей глаза. Это невозможно, этого не может быть. Всё должно было быть не так. Я должен был приехать раньше, если бы я только мог приехать раньше. Это я виноват, я не смог её уберечь. Схватившись за голову, я снова закричал, доходя до жалкого хрипа, посадив голос. — Дин? — Сэм развернулся к брату, взяв Эмили на руки. — Ты знаешь, что делать. Младший Винчестер кивнул и скрылся за дверным проемом, унося её с собой. Моя Эмми, моя милая художница, ведь всё должно было быть совсем не так. Сколько раз я представлял себе нашу встречу, сколько думал над тем, что сказать ей, сколько продумывал этот день, а теперь… Её нет — и нет меня. Повернув голову, я увидел лежащий на полу развернутый свиток, на котором зияет алая печать. Подобрав его, я уже на первом слове понял, что это контракт. Контракт с Адом, заключенный шестнадцатого ноября две тысячи четвертого и истекший вчера. «— Ровно через месяц? Шестнадцатого ноября? — Да, шестнадцатого. Ровно в девять. — Хорошо, только после двенадцати, галчонок, можешь уже не приезжать». Это не было издевкой. Это была обреченная констатация факта. Как я мог не догадаться? Как я мог опоздать? Она ждала меня. Она верила, что я смогу её защитить. Всего несколько часов… Проклятая машина, проклятое время! Проклятый Кроули! Теперь я заметил на полу следы от когтей… Я обещал её защитить, но не смог этого сделать. — Кас, ты как? — Дин опустился передо мной на корточки. — Мне больно, Дин, мне очень больно. — Я поднял голову, посмотрев ему в глаза сквозь слёзы. — Почему мне так больно? Что со мной происходит? — Это нормально. Держись, друг, все через это проходили. Живем же как-то. — Я не могу, Дин. Не могу, понимаешь? Мне так больно, я тоже умираю. — Я поднял голову, глядя в пустоту. — Господи, забери и меня… — Перестань, слышишь?! — Винчестер начал трясти меня, пытаясь привести в чувство. — Зачем жить дальше? Скажи, зачем мне дальше жить?! Ради чего?! — Ради неё, черт возьми! Ради памяти о ней! Так живу я, так живет Сэм, так все люди живут! — Быть человеком — самое страшное проклятие из всех. — Я замолчал, почувствовав запах гари. — Что это? — Кас, спокойно… Снова тяжело задышав, я вскочил на ноги и побежал на задний двор. Они не могли этого сделать, не могли. Прибежав, я остановился на полпути, придерживая деревянную калитку. Если раньше моё сердце горело и разрывалось, то сейчас оно просто превратилось в пепел и развеялось по ветру. Будто на ватных ногах, я сделал несколько шагов вперед, захлопнув калитку, и упал на колени. Черный столб дыма от костра поднимался высоко вверх, от него мои глаза ещё больше жгло и будто вовсе разъедало. Я бездумно и пусто смотрел на вьющиеся языки пламени, превращающие всё в пепел, как и моё сердце. Нет, я не должен этого допустить. Я найду способ спасти её. Поднявшись, я оббежал костер и стал перед Сэмом, преграждая собой огонь. — Не смей этого делать, — проскрежетал я, судорожно вдыхая воздух и упрямо глядя в глаза Винчестеру. — Кас, это необходимо… — Необходимо это или нет, но, если ты сделаешь это, я следом окажусь в огне. Сэм вздохнул, покачав головой, и опустил тело Эмили на землю. Он ушел, видимо, позвать брата, чтобы тот мог убедить меня в правильности их решения. И Дину никогда не удастся убедить меня в этом. Подойдя, я опустился на колени и приподнял девушку так, чтобы её голова легла мне на плечо. «…Когда-нибудь ты потеряешь дорогого тебе человека, того, кого ты любишь всем сердцем. И тогда ты узнаешь, как это больно. Клянусь, узнаешь». Кто же мог тогда знать, что этим человеком окажешься ты, любовь моя? Мы столько не успели сделать, сказать, почему же ты так рано ушла? Ты ведь хотела, чтобы я научил тебя летать. Я не уберег тебя, какой же из меня ангел-хранитель? По моим щекам протянулись новые дорожки слёз, и я почти беззвучно прошептал: — Прости меня… Мне безразлично теперь всё. Нет ни малейшего шанса на её возвращение, как и на то, что когда-нибудь я снова обрету ту сладкую жажду жизни. Ветер окончательно взъерошил мои волосы и мягко коснулся щеки, из-за чего я открыл глаза. Мне показалось, что это была она. На мою руку, сжимающую тонкие ладони Эмми, упал нежно-розовый лепесток, и я поднял голову. Боль в груди окрепла и стала более ощутимой, кажется, совсем недавно я уже ощущал подобное. Я обещал защищать её, я поклялся защищать её. Я стал её ангелом-хранителем, но впервые за множество тысячелетий я опоздал. «…я поклянусь в преданности тебе и тогда никогда не смогу нарушить клятву. А сейчас, Эмили, просто поверь мне на слово: я буду защищать тебя любой ценой». Боль становится всё крепче, мне труднее дышать. Перед тем, как закрыть глаза навсегда, я оглянулся по сторонам и почему-то улыбнулся сквозь слёзы: пионы расцвели.