Когда расцветают пионы

Livin’ in a world so cold Wasting away Livin’ in a shell with no soul Since you’ve gone away Livin’ in a world so cold Counting the days Since you’ve gone away You’ve gone away from me*

Ужасная человеческая традиция — заливать своё горе алкоголем. К сожалению, я тоже следую этой традиции. А что, по сути, мне ещё остается? Благо за время моего пребывания на земле в качестве человека у меня накопилось немного средств, да и Дин недавно оставил мне одну из липовых карточек. Уже который час я сидел в каком-то шумном баре за стойкой, позади меня только что прекратилась драка, так что стало немного потише. Бармен уже, похоже, привык ко мне и к моему молчанию, поэтому и доливает снова без лишних вопросов. Я не в состоянии отвечать на вопросы, и даже не потому, что уже достаточно пьян. Я просто не могу признать, что сейчас, в эту самую минуту где-то на другом конце города Эмили выходит замуж за одного из моих злейших врагов. Я не готов признать и поверить в это. Что ж, пусть делает, как считает нужным, я не могу принудить её быть со мной. Хотя я не вижу здесь логики. Эмили говорила, что любит меня, ну а я, несомненно, люблю её, но почему-то так сложились обстоятельства, по которым она сейчас выходит замуж, а я скоро окончательно сопьюсь. Всё, довольно философствований. Устало потерев переносицу, я осушил свой стакан и поморщился: никак не привыкну к этому противному жжению алкоголя. — Я тебя здесь раньше не видел. — Рядом присел чернокожий мужчина, обращаясь ко мне: — Дай угадаю, ты разорившийся брокер? — Нет, — безучастно ответил я, наблюдая за тем, как вновь налитый мне виски стекает по стенкам стакана, который я наклоняю из стороны в сторону. — Коп? — Нет. — Учитель, которого застукали со своей ученицей? — Нет. — Я нахмурился и посмотрел на новоиспеченного собеседника, но тут же снова вернулся к своему стакану. — Я больше не знаю, кто носит такие костюмы и ещё держится на ногах, употребив столько горючего. — Ангелы носят костюмы, — протянул я, изогнув брови. — Так ты у нас ангел? — Если можно так выразиться. Я вижу, ты не удивлен? — Парень, мы в Лос-Анджелесе. Здесь все ангелы. — Похоже на то. — Ухмыльнувшись, я снова выпил виски, поморщившись от этого надоедливого жжения. Хотя что мне до того жжения, если я уже горю изнутри, а моё сердце, благодаря Эмили, давно превратилось в пепел? Мужчина придвинулся ближе ко мне и, подав какой-то знак бармену, продолжил мой допрос: — И что же такого стряслось, старина, что ты сидишь здесь в такое время? — Даже не знаю, с чего начать. Все те, кому я верил, отвернулись от меня; друзья заняты своими заботами; любовь, похоже, всей моей жизни сейчас выходит замуж за моего врага, а… — я прервался, зайдясь в кашле, и горько усмехнулся, увидев кровь на ладони, — а я скоро погибну от неизлечимой болезни. — Да, сильно потрепала тебя жизнь. Эй, Ральф, плесни-ка двойного моему другу. — Но… — Хочешь, чтоб я тебя уволил? — Правда, не стоит. Я, пожалуй, пойду, пока не поздно. — Кивнув новому знакомому, я посмотрел на бармена. — Сколько с меня? — За счет заведения, — ответил мужчина за него. — Я Эрл, а тебя как звать? — Кастиил.

***

Я замерла, не понимая, что происходит. Все гости обернулись, глядя на странного мужчину в дверях церкви, а моя мать даже как-то облегченно вздохнула. В здании образовалась гробовая тишина, некоторые из приглашенных затаились в ожидании очередной сенсации. Я не могла поверить, что вижу перед собой старшего Винчестера. Я бы могла понять, если бы приехал Сэм, чтобы отговорить меня. Могла бы понять, если бы Кастиил всё-таки нашел меня и, как принято во всех мелодрамах, признался в любви при всех. Но Дин Винчестер… Человек, который называл меня сукой и пытался несколько раз пристрелить. Человек, который больше всего против моего союза с ангелом. Может, это какая-то ошибка? — Ты что здесь делаешь?! — прошипел Кроули, вскипая от злости. — Есть традиция — похищение невесты. Разве нет? — Дин ухмыльнулся и, подойдя, буквально взвалил меня себе на плечо. — Сколько тебе повторять, Кроули? Невежливо играться чужими игрушками. — Ты что творишь, животное?! — завопила я, вновь атакованная своей фобией. — Терпи, Барби, нас с тобой ещё ждет спасательная миссия, пока твой Кен крылатый окончательно не спился. А ты, Кроули, даже не вздумай возникать, иначе участь Аббадон и тебя настигнет. Я устало выдохнула, сдувая с лица выбившийся локон. Как мне дороги эти приключения на мою, скажем так, филейную часть. По которой меня, к слову, только что бесцеремонно похлопали. Ненавижу Винчестера, вот же грязное животное. Под шокированные взгляды гостей меня вынесли из церкви и запихнули в машину на заднее сиденье, где покоилась какая-то сумка. За рулем, на удивление, сидел Сэм и, как только дверцы захлопнулись, дал по газам. Похоже, его старший брат не особо это оценил, судя по тому, с каким грозным видом посмотрел в его сторону. — И что теперь? — Радуйся, что не нужно ехать через всю страну. Кас тоже где-то здесь, в Лос-Анджелесе. Я бы не выдержал, если б пришлось из Филадельфии за ним ехать. — Я спросила: «Что теперь?», а не географическое месторасположение. — Какая дерзкая. — Дин повернулся и посмотрел на меня не самым дружелюбным взглядом. — Хочешь обратно? Можем устроить. Мне, конечно, ужасно хочется прикончить тебя на месте, но Кас мне важнее. Нашел себе игрушку — ладно, пусть играется, всё равно когда-нибудь ты ему надоешь. — Сколько оптимизма, — проворчала я и осмотрелась. — Что в сумке? — Мы заехали в твой номер и собрали твои манатки. Я рассмеялась. Во всем виновато моё бурное воображение, представившее двух брутальных мужиков в роли горничных. Да, я сумасшедшая, и Винчестеры уже, похоже, убедились в этом. Отдышавшись, я перестала смеяться и расстегнула сумку, достав оттуда комплект повседневной одежды. — Ладно, спасибо. Эм, вы не могли бы… — Считаешь, что мы чего-то ещё не видели? — Дин. — Его брат, благо, встал на мою сторону, осуждающе посмотрев на Винчестера. — Боже мой, какой у меня правильный брат. Как только Дин Винчестер отвернулся, я облегченно выдохнула и стала переодеваться, начав с фаты, которую просто выкинула в окно. Мне противно это платье, эта свадьба, которая, слава Богу и Винчестерам, так и не состоялась. В городе кипела жизнь, хоть и начинало темнеть, — в Лос-Анджелесе всегда шумно. Кто-то спешит с работы, кто-то — в новый ночной клуб, у всех какая-то жизнь, какие-то порядки, а у меня сплошная кардиограмма. Избавившись от платья, я стала натягивать джинсы с завидной сноровкой, которой я обзавелась за годы моей бурной юности. — И где он может быть? — спросила я, пыхтя, пока одевалась. — А черт его знает. Трубку не берет уже несколько часов. — С чего вы взяли, что он пьет? Может, занят просто, с головой в спасение мира ушел. — В последний раз, когда у пернатого была депрессия, он осушил винный магазин. Не думаю, что за пару лет его привычки изменились. — Ага, а кто, интересно, его научил этим привычкам? — Заткнись.

***

Я не помню, как я со своим новым знакомым оказался в каком-то странном месте, где очень громко играет музыка и светят разноцветные огни. Хотя это громыхание вряд ли можно назвать музыкой. Столько молодежи, столько невинных душ, которые с каждым днём всё больше омрачают свою чистоту, пока не сгниют изнутри. Этот мир, эти люди полны порока, злобы, корысти и похоти. Зачем их спасать, если они сами каждый день срываются в пропасть? В этом столько же смысла, сколько в лечении от гриппа больного раком. Тьма в этих людях и есть рак, она, будто опухоль, разрастается внутри, разъедает их души, пока не поглотит последний лучик света. Эти люди двигаются под какой-то грохот, будто инки под удары барабанов. Двадцать первый век, миллионы лет эволюции привели людей сюда — в душное помещение под землей, в котором громыхает подобие музыки, рекой льется алкоголь и дозволено всё. Некоторые пары, только познакомившиеся здесь, уже уходят в обнимку к заказанному такси, а некоторые предаются основному человеческому инстинкту прямо здесь, не стесняясь никого. Мне стало плохо. То ли от выпитого спиртного, то ли от омерзения ко всему происходящему здесь. С трудом найдя выход, я протиснулся сквозь толпу на улицу и прислонился к стене, вдыхая ночной воздух. Ночью воздух всегда особенный: в нем нет пыли и жара от раскаленного солнцем асфальта. Есть только темное небо, усыпанное звездами, и гул ночного города. Звезды… Некоторые люди верят, что это души ушедших близких. Реальность менее поэтична — это просто космические тела, подающие свет и тепло за счет накопившейся энергии от излучения. Их так много, но находятся они на расстоянии в миллионы световых лет. Я видел много звезд, ведь любил путешествовать по Вселенной, наблюдать её красоты и изучать её тайны. Когда-то это было мне по силам. Когда-то для меня не было лучшего занятия, чем исследовать космос. Это было лучше того, что меня заставляли делать Небеса. Пытать неверных, заточив их в темницу, а после либо убить меткой Престола, либо оставить в камере медленно умирать. Некоторых из них заново завербовывали, теперь я об этом узнал, столкнувшись с тем, как мной управляла Наоми. Когда-то мы были для людей примером милосердия, но никто не знал, насколько мы на самом деле жестоки. Сложно осознавать, что тебе — существу, которое само всегда причиняло боль, — теперь больно по вине другого, всего лишь человека. Хотя разве здесь позволительно говорить «всего лишь»? Интересно, Эмили чувствует то же, что и я сейчас, или ей плевать? Может, это была просто игра? Я уже ничему не буду удивлен. Мои рассуждения прервал новый приступ кашля. Я уже устал от этой боли. Я терпим к пыткам и ранениям, но эта ноющая боль в груди, перемешанная с моральной болью, выматывает меня. Повернувшись к стене лицом, я уперся в неё ладонью, согнувшись в кашле. Снова кровь на моей руке. Когда это кончится? Дверь черного хода открылась, и вышел Эрл, доставая пачку сигарет. Увидев меня, он подошел и отклонился плечом на стену. — Что, совсем туго? — Видимо, да. — На, выпей. — Мне протянули белую таблетку; похожие я видел в больнице. — Мне станет лучше? — О, тебе станет намного лучше, брат. — Мужчина ухмыльнулся, наблюдая за тем, как я, с недоверием оглядев пилюлю, в итоге положил её в рот и проглотил. И мне действительно стало лучше…

***

— Как найти одного ангела в многомиллионном городе?! — начала паниковать я на второй час поисков. — Я уже жалею о том, что мы забрали тебя! Вот поехали бы сами — никто б на мозги не капал. Парень из бара сказал: где-то в районе Уиллоубрук. Разуверившись в попытке найти Кастиила путем метания по городу, я решила вновь позвонить ему. Теплилась надежда, что он все-таки возьмет трубку, если ещё в состоянии это сделать. Пошарив по карманам, я достала телефон и набрала номер ангела, который за сегодня набирала уже раз двадцать. Я не представляла, где он может быть, ведь Лос-Анджелес — огромный город, где я сама не раз терялась. Длинные гудки меня теперь раздражают больше всего на свете, неспокойное сердце замирает и снова бьется, а воображение рисует ужасные картины возможных событий. У меня перехватывает в панике дыхание, когда гудки прекратились и послышалось какое-то шуршание. — Зачем звонишь ты мне? — Кас! — вскрикнула я, отчего вздрогнули оба Винчестера. — Да, это всё ещё я. — Что с твоим голосом? — С каких пор тебя стало заботить моё состояние? — Где ты? — Я?.. Под небесами… так близко к ним… Вызов прервался, и я раздраженно и обеспокоенно выдохнула. Мне точно не нравится его голос, и что-то мне подсказывает, что он не только пьян. — Ну? Где он? — Под небесами… — повторила я, прикрывая рот рукой. — Что это может значить? Он сказал, что он очень близко к небесам. — Может, небоскреб? — Сэм глянул в зеркало на меня и снова посмотрел на дорогу. — Отлично! — Дин всплеснул руками. — Многомиллионный город сократился до сотен небоскребов, теперь все довольны? — Так близко… — Я не слушала, а лишь повторяла сказанное Кастиилом. — Точно! — Что? — Я знаю, где он. Башня Банка США, это в пятнадцати минутах езды отсюда. Он точно должен быть там. — Почему ты так решила? — Это самое высокое здание Лос-Анджелеса. Я запомнила, потому что один из моих заказчиков работает там. Быстрее, пока Кас не наделал глупостей.

***

Я не знаю, зачем мне звонила Эмили. Покрутив телефон в руках, я со всей силы бросил его, потом лишь краем уха услышав, как он разбился где-то там внизу, на расстоянии в семьдесят три этажа. Стою я на крыше небоскреба, так близко к небесам. Кажется, что стоит протянуть руку, и ты коснешься темно-синего бархата неба, сможешь достать звезду, чтобы хоть что-то грело тебя в этом холодном и жестоком мире. Я любил людей, любил эту планету, этот сумасшедший мир, который считал прекрасным, пока мне не раскрыли глаза, — это была всего лишь красивая обертка. Поднявшись к самому краю, я смотрел то вверх — на небо, то вперед — на ночной город, то вниз — на людей, которые отсюда кажутся совсем крошечными. Эта мысль почему-то рассмешила меня, и я засмеялся, наблюдая за редкими прохожими. Я не знаю, что со мной, но мне нравятся эти ощущения. Мне действительно лучше, мне кажется, что стоит только захотеть, и я снова окажусь в какой-нибудь далекой Галактике. И не важно, что чужие сгоревшие крылья, которые я ношу, не справятся с таким путешествием, зато я снова почувствовал бы себя свободным. Теперь я понимаю, что ощущала Эмили, стоя тем вечером на подоконнике. Свободу. От всего: от совести и предрассудков, от долга и обязательств, от чувств и боли. От страха и от любви. Что будет, если я сделаю ещё шаг? Кто вспомнит обо мне однажды холодным вечером и посчитает, что, будь я рядом, было бы лучше? Кто будет скучать по мне, лить слёзы и видеть в простых случайностях знаки от меня? Что я создал в этой жизни, что оставил, чтобы обо мне помнили? Заслужил ли я эту память? Это будет мой полет. Я не боюсь ничего, как не боялся и первого своего полета. О, это прекрасное время, когда старшие братья обучали меня, совсем ещё беспомощного, всему, что знали сами. Это невероятное чувство, когда я впервые раскрыл свои крылья. Несколько минут тогда я даже не решался пробовать взлететь — я просто любовался белоснежными перьями, тем, как они сверкали в лучах ещё молодого солнца. Сейчас, раскрывая обгоревшие крылья падшего ангела, я пытаюсь вспомнить, как это было впервые, будто это первый мой полет. Повернувшись спиной к этой пропасти, я закрыл глаза и развел руки в стороны. Мелкие камни посыпались с края вниз, где скоро окажусь и я. Решившись, я просто оттолкнулся ногами от края, почувствовав ещё большую свободу, чем раньше. Мой первый полет — мой последний вздох.