Когда прострелена душа навылет. Ч.1

      Наруто 6 лет, когда она пытается сорвать печать с клетки демона, запертого в ней. Лис, при этом, активно сопротивляется, но никак не может остановить процесс изнутри. Когда деревне остаются считанные мгновения до уничтожения взбешенным демоном, потерявшим своего первого друга, Наруто останавливает Йондайме Хокаге. У него желтые волосы, голубые глаза и мягкая улыбка, и Наруто кричит на него, кричит, захлебываясь от отчаяния и боли. А Минато Намикадзе прижимает к себе своего единственного ребенка, баюкает в теплых объятьях и не понимает, какого черта он и Кушина пожертвовали своими жизнями и счастьем Наруто ради злых и ограниченных жителей, казавшейся такой родной, деревни. Он не может остаться с Наруто, не может уберечь ее от всей боли, что ждет ее на жизненном пути. И тогда четвертый Хокаге тратит остатки своей чакры, чтобы обучить дочь двум своим сильнейшим техникам – рассенган и техника Бога грома. Порядок тренировок для первой техники, формула особой татуировки для второй, способ ее нанесения, установление меток на кунаи, порядок и значение ручных печатей - эти знания врезаются в память Наруто, впаиваются раскалённым железом в мозг так, что ни забыть, ни перепутать. Наруто не умеет пользоваться стихийной чакрой, она и обычной-то не умеет, но это не значит, что она не может начать тренироваться уже сейчас.       Я действительно научилась тратить деньги с умом – на тех жалких копейках, что выдавало мне руководство деревни, без ума прожить было невозможно. Учиться готовить не пришлось, все равно денег ни на что, кроме заварной лапши и пакета молока на неделю, не хватало. Нужно было экономить, чтобы заплатить за квартиру и выделять немножко денег на новую одежду. Никаких игрушек, из книжек – букварь, никакого сладкого. Два раза в неделю приходил человек в маске кота и учил меня читать и писать. АНБУ, спец-подразделение деревни, элита среди ниндзя. Раз в два месяца заявлялся сам Хокаге и инспектировал мои успехи. С чего бы такая честь, да еще мне одной? Насколько я знаю, у остальных сирот учителя и экзаменаторы были попроще. Нет ответа. Учится было легко, все равно заняться больше было нечем, и через полгода анбушник приходить перестал. Выходить на улицу я старалась лишь в случае крайней необходимости. Жители Конохи источали ко мне почти осязаемую ненависть. Все попытки выяснить причины подобного отношения натыкались на стену равнодушия или же на вспышку ярости. «Демон! Демон! Пошла прочь, Монстр!» - крики звенели в ушах, вызывая злые слезы и отчаяние. Постоянные тычки, удары ногами, плевки при попытке приблизиться, оставляли на память ярко-фиолетовые гематомы по всему телу и металлический привкус во рту. Дети видели отношение своих родителей ко мне и перенимали его. Но дети жестоки, гораздо злее взрослых – они закидывали камнями, гоняли по всей деревне, в случае успеха погони – избивали. Не все так поступали, часть жителей откровенно меня боялась, и приучала к этому своих отпрысков. Плевать. Мне хватало и агрессивно настроенных людей, чтобы заморачиваться по поводу причин страха. Я научилась незаметно передвигаться по улицам, походы в магазины все же были необходимы. Иногда позволяла себе сходить на детскую площадку, моментально пустевшую при моем появлении. Мне просто хотелось покачаться на качели и пару раз скатиться с горки, но беспокойные родители видели во мне монстра, собирающегося похитить и сожрать их чад. А я решила для себя, что обязательно стану Хокаге, и заставлю всех этих людей признать меня. Чего бы это мне не стоило.       Тот день не выделялся ничем, но я запомнила его на всю жизнь. Убегая от толпы моих «поклонников», я забежала на тренировочный полигон, где в тот момент тренировалась команда молодых шиноби. Не знаю, под действие какой техники этих недоучек я попала, но мне хватило. Сознание померкло и я очутилась в длинном мрачном коридоре, освещаемом несколькими слабо мерцающими лампочками. Под ногами хлюпала вода, было холодно, но, почему-то, совсем не страшно. Идя вдоль длинного коридора вперед, я заглядывала во все ответвления, но там меня ждала лишь темнота. Коридор кончился огромным залом, перегороженным клеткой. Там кто-то был, но из-за скудности освещения разобрать, кто именно, было невозможно. Я видела лишь глаза, наполненные злобой.       «Ты рано», - пророкотало существо.       «Кто ты?», - мой голос не дрожал. Было любопытно.       «Ты не знаешь меня, букашка?!», - голос источал ненависть       «Темно. Я не вижу Вас»       Зал вспыхнул тысячами огней и передо мной предстал Кьюби-но-Йоко, во всей своей красе. Огромный лис лежал на животе, приблизив свою морду к прутьям клетки. Девять хвостов в ярости бились о стены, морда растянулась в жуткой ухмылке, обнажив ряд острых, белоснежных зубов. Я видела раньше Девятихвостого на картинке, но никогда не думала, что он такой…       «Вы очень красивы, Кьюби-сама. Я - Узумаки Наруто. А Вас как зовут?»       «Дерзкая девчонка, да ты... Что, прости? Что ты сейчас сказала??»       «Я сказала, что вы очень красивы. Как Вас зовут?»       «Ты первая джинчурики, которая поинтересовалась моим именем. Курама. Меня зовут Курама»       «Курама, ты станешь моим первым другом?»       Конечно, он мне отказал, но теперь, каждый вечер перед сном, я приходила к нему. Он был большим, рыжим и пушистым, а я обожала оранжевый цвет. Он язвил, оскорблял меня, выгонял – но разговаривал. Пусть сквозь зубы, сузив в презрении свои огромные, желтые глаза, но он отвечал на мои вопросы. Курама рассказал мне, кто такие джинчурики и биджу. Объяснил, почему меня ненавидят и боятся. Мы не говорили о том, кто его запечатал, но лис показал мне печать и сказал, что если я сорву ее, то меня как личность уничтожит, а он вырвется. Чтобы сохранить и личность джинчурики, и биджу, нужен был ключ, которого у нас не было. Курама ни разу не попросил меня сорвать печать, мотивируя это тем, что тогда его, рано или поздно, снова запечатают, и не факт, что новый джинчурики будет лучше. Я не верила его словам и говорила, что просто ему нравлюсь. Он отворачивался от меня, но слушал, как прошел мой день и его чуткие уши слегка подрагивали, выдавая заинтересованность в моих словах. Большего мне и не нужно было. Я называла его другом, а он лишь раздражительно фыркал и демонстративно пытался скинуть с хвоста. Если бы хотел – давно скинул. И он разрешал мне к нему прикасаться. После того, как услышал, что до других я дотрагиваться не могу…       Курама учил меня. Он понятия не имел о тренировках шиноби, не считая нужным запоминать лишнюю для себя информацию, зато прекрасно разбирался в личностных аспектах человеческой жизни. Всю свою жизнь он наблюдал за людьми через глаза своих джинчурики и запоминал их сильные и слабые стороны, чтобы потом использовать эти знания. Объясняя способы взаимодействия с другими людьми, лис добавлял в мой характер яркие пятна в виде настойчивости, наглости и упорности в достижении поставленной цели. Он довел до меня простую истину «пока не попросишь – ничего не получишь» и научил правильно просить. Именно так в моем доме впервые появились краски и карандаши. В один из редких визитов третьего Хокаге, я все-таки решилась.       «Купите мне краски!», - мой голос срывался от волнения.       «Что, прости?», - Хокаге был удивлен       «Я никогда Вас ни о чем не просила. Но у меня не получается самой накопить, я честно пробовала. Я очень люблю рисовать. Пожалуйста», - глаза наполнились влагой.       Старик хмыкнул и ушел, а на следующий день я нашла на столе большой набор разноцветных карандашей, акварельных красок и стопку белой, дорогой бумаги. Бумага появлялась теперь каждый месяц, а кончившиеся краски и карандаши заменялись на новые. Стены моей квартиры заполнились рисунками, с которых маленькому ребенку улыбалось зубастое солнце с девятью лучами. Осознание, что рисовать лиса в его истинном обличии неразумно, у меня было. В моем доме больше не было одиночества, здесь поселилось солнце.       Услышав мою мечту о желании стать Хокаге, Курама долго смеялся и ерничал, а затем отправил в библиотеку, сказав, что Хокаге не сможет стать глупый ниндзя. Конечно, никаких книг о техниках шиноби мне бы не дали, ведь я даже не была ученицей академии, но вот о истории, географии и приключениях – сколько угодно. Со страниц толстых, пыльных книг мне открывался удивительный мир, в котором мне предстояло жить, а улыбчивый старик-библиотекарь, почему-то совсем не испытывающий ко мне неприязни и страха, объяснял непонятные моменты. Иногда в моей голове звучал веселый голос, соглашавшийся или, наоборот, яростно опровергавший слова старика.       У меня появилась еще одна отдушина. Уж не знаю, с какой такой радости, но мне стали выдавать ежемесячные талоны на посещение небольшого кафе, расположенного недалеко от моего дома. Хозяин Ичираку-рамен, повар Теучи, и его дочь Аяте, относились ко мне с искренней теплотой. Они радовались, когда я приходила, и беспокоились, если меня долго не было. Их не смущало, что во время моего посещения они теряли клиентов, и всегда улыбались мне. А иногда даже угощали дополнительной, бесплатной порцией. Ничего вкуснее их рамена я в жизни не ела, о чем каждый раз и сообщала радушным хозяевам.       На стенах моей комнаты добавились новые рисунки, изображавшие книги, очки библиотекаря и придорожное кафе.       Благодаря талонам на еду, я, наконец, смогла накопить на первый в моей жизни торт. Свое шестилетие я планировала отпраздновать с размахом и специально нарисовала красивый плакат, поздравлявший меня. Долгожданная сладость томилась в холодильнике, квартирка сияла чистотой, Курама спал, а я решила прогуляться в магазин за чаем. Не хотелось портить свой праздник прокисшим молоком.       Почему все пошло прахом именно в этот день – я не знаю. Казалось бы, после стольких месяцев общения с Девятихвостым, я должна была приобрести иммунитет на насмешки и оскорбления, но вот фраза какого-то мужика «Отродье! Наверняка она дочь шлюхи и какого-нибудь пьяницы, а вовсе не отважных шиноби!», обращенная к его толстой спутнице, оскорбила меня до глубины души. Злость накатила мгновенно, сметая к чертям самоконтроль, и я налетела на обидчика с кулаками и криками «Забери свои слова назад, небритая тварь!». Шансов у маленького ребенка против взрослого мужчины практически нет, что и было мне наглядно продемонстрировано. Ребра ныли, рука была сломана минимум в двух местах, по лицу стекала горячая, красная жидкость. А люди, собравшиеся вокруг во время потасовки, смеялись и показывали на меня пальцем, подбадривая мужчину выкриками «Так ей и надо! Врежь сучке за моего отца! Она недостойна жить!». Глотая горькие слезы и баюкая сломанную руку, я двигалась в сторону дома, пытаясь выкинуть из головы оскорбления толпы. Обида выжигала мои внутренности и никак не желала укладываться. Дверь квартиры была открыта. Я никогда не забывала закрывать ее перед уходом. Пройдя внутрь, я поняла, что внутри меня что-то обрывается. Что-то очень важное, составляющее мою сущность, то, на чем строилась моя жизнь. Все было перевернуто вверх дном. Рисунки были сорваны со стен и разорваны, стены были вымазаны моим тортом и расписаны матерными словами, от матраса несло мочой, а поверх праздничного плаката красовалась трогательная фраза «Лучше бы ты и не рождалась!». Свет перед глазами померк, и я оказалась в знакомом, таком привычном коридоре.       В голове вдруг всплыла фраза, услышанная много месяцев назад «Сорвав печать, ты уничтожишь свою личность. Даже я не смогу этого предотвратить. Если это случится, я уничтожу всю эту проклятую деревеньку, вместе со всеми жителями. На сегодняшний день в ней нет ни одного шиноби, который смог бы меня остановить». Значит, пусть так и будет. Я больше не могу. Прости меня, Курама, если сможешь. Я сдаюсь. Лис просыпается в клетке и удивленно смотрит на меня. Молча подхожу к клетке и дотрагиваюсь до печати. Мой друг начинает беспокоится, что-то кричит мне, но я уже не слышу. Кровь гудит в висках, а мой взгляд замирает в одной точке. Хватаю кончик печати…       Резкая вспышка. Передо мной появляется высокий человек в белом плаще, окруженный золотым сиянием. «Минато, останови ее!», - лис мечется в клетке, пытаясь просунуть свой хвост между прутьев и оттолкнуть меня от печати. Он в панике пытается понять, что же случилось со мной за несколько часов его сна. Вертикальные зрачки расширены от ужаса. Человек отталкивает меня и восстанавливает печать. Я знаю его, я вижу это лицо каждый день, на горе Хокаге.       «Йондайме? Что вы здесь делаете?»       «Здравствуй, Наруто. Я пришел тебя остановить»       «Откуда вы знаете мое имя?»       «Я сам дал его тебе, милая. Я - твой отец»       Калейдоскоп эмоций закручивает меня в водоворот истерики. Я кричу на него. Кричу о всей боли, что случилась в моей такой короткой жизни, о том, что он не имел права поступать так со мной, о слезах и порванных рисунках. А он обнимает меня, впервые в жизни, и шепчет «Прости меня, доченька». «Папа…». Я тянусь к клетке, где замер настороженный Курама, стараясь не разорвать контакта с отцом. Он подчинится мне, покорно преодолевая барьер из прутьев, хотя и явно удивлен. Лис облегченно вздыхает и кутает нас в коконе своих хвостов. Боль утихает. Остается лишь тихая, горькая нежность.       Когда я прихожу в сознание, за окном уже темнеет. Теперь я знаю всю историю до конца. Знаю, что меня ждали и любили. Отец мечтал, что меня будут почитать за героиню. Я исполню его мечту, пусть на это и понадобится время. Я умею прощать, и все эти люди, ненавидящие и презирающие меня, еще поймут, как они не правы. Я смогу доказать это всем.       «Наруто, ты дома? Почему не закрываешься?». Я сижу на полу, понимая, что встать сегодня сама уже не смогу. Третий Хокаге заходит в квартиру, и я впервые вижу, как его лицо искажается от ярости. Через несколько минут меня уже подхватывает вызванный боец АНБУ и переносит в больницу. Хокаге остается у меня в квартире. Я, наконец-то, могу уснуть.