Сказания Лунного Дома

Сещемару парил где-то между горем и отрицанием, наблюдая за тем, как его волосы переплетаются в потоках несущей его морской воды. Это погружало его в гипнотический транс и отвлекало от мыслей о том, в каком ужасном состоянии будет одежда, когда его вынесет на побережье. Это не давало ему вспомнить о том, что Рин мертва. Его разум продолжал отсрочивать осознание им этого факта, не позволяя Сещемару изучить его, рассмотреть с разных точек зрения и свыкнуться с ним. Впрочем, Сещемару решил, что это его устраивает. Задумайся он обо всем этом, и океан окончательно его поглотит, и никто тогда не ощутит его гнева. Так дело не пойдет. Итак, задумался Сещемару, все еще чувствуя странную отстраненность, окутавшую его разум, с чего мы начнем, если мы хотим выбраться из океана? Не в силах избавиться от оцепенения, он позволил морскому течению отнести его дальше от берега, чем это вообще представлялось возможным – земля скрылась из виду, а на поверхности воды его удерживала только его сила. Казалось, все утягивает его на дно – доспехи, тяжелое одеяние, цепи, собственные волосы… Будь он человеком или даже просто более слабым демоном, он бы уже часы назад пошел на корм рыбам. …как Рин стала едой для червей… Предательская мысль прокралась в его голову, прячась в тех уголках сознания, в которые он не хотел заглядывать. Сещемару наслаждался своей отрешенностью, как будто он стоял на вершине высокой башни, ежась, словно от дуновений ветра, от жуткого чувства, которое он никак не хотел принять. Заткнись, сказал он себе. Времени на размышления у него не было. Нужно было придумать, как избавиться от цепей, прощального подарка его бывших союзников. Они сказали, что цепи выковала черная мико, но Сещемару верил в это с трудом. Чистота, заключенная в них, – ничто по сравнению с силами, стеснявшими его на горе Хакурэй, и если он тогда смог нормально передвигаться, то эти цепи, хоть и соприкасались с его кожей, сами по себе особенной проблемы не представляли. Если бы он напрягся как следует, они бы даже могли сломаться. Второй пункт на повестке дня – избавиться от этой шкуры. Она промокла насквозь и стала такой тяжелой, что для него оставалось загадкой, как она его еще не утопила. Когда он задумался о том, чтобы выбросить ее после того, как с цепями будет покончено, он ощутил странное покалывание в груди, но тут же отбросил сомнения. Сантименты тут ни к чему, даже если это все, что осталось от отцовского наследства. Мечи у него забрали. Токидзин и Тенсейга теперь в руках Хаторэ, который, несмотря на тягу к бессмысленному насилию, похоже, был достаточно влиятельным, чтобы возглавить всех этих поганых предателей, которыми Сещемару себя окружил. Он не знал, что хуже – то, что его так легко обвели вокруг пальца, или то, что он был настолько слеп, чтобы дать столь порочным существам обмануть его доверие. Не то чтобы у него был выбор; они были союзниками еще его отца, и продолжение сотрудничества с ними, как тогда казалось, должно было пойти ему на пользу. Он не мог даже представить, что кто-то мог счесть его слабым, но, по всей видимости, таким он и был. Не будь он слаб, он бы не допустил того, чтобы с ним и его приближенными обошлись подобным образом. Будь он силен, он бы дал им бой. Будь он силен, какое дело было бы ему до смерти Рин. Будь он силен, она вообще никогда не воскресла бы из мертвых, не пробудила в его сердце эту чудовищную слабость, он бы не думал о человеческой девчонке как о чем-то большем, чем еще одной помехе, он бы не привык к ней, он бы не был так глуп, он смог бы, сумел бы… Где-то далеко, на вершине башни в его собственном сознании, Сещемару вздрогнул. Будь он силен, он бы сам ее прикончил. Волна гнева и ненависти поднялась в нем и захлестнула все его естество, готовая задушить его и утащить на морское дно. Он должен был быть сильным. Вместо этого он был слаб. Слабее Инуяши. Слабее любого человечишки. Он был ничем, пустым местом, его сила покинула его, словно кровь, исчезнувшая в течении реки, словно дым, развеянный ветром, словно угасающий запах мертвой девочки… Без какого-либо предупреждения высокая волна прервала его размышления, и Сещемару почувствовал, как его переворачивает и тянет вниз. На мгновение всем, что он мог видеть, стала холодная пустота под ним и длинные, переплетающиеся пряди его сияющих серебряных волос, мерцающие на фоне иссиня-черных глубин. Тьма, открывшаяся его взору, была такой манящей, такой прохладной, умиротворенной, что он едва не продолжил падение вниз, и только резкая потребность в воздухе привела его в чувство. Нет, подумал он. Он не мог позволить себе рассуждать подобным образом, и внезапно мысленно он снова очутился далеко, в своей башне, в которой было не слышно, как колотится его сердце. Пришло время для разумных рассуждений, хватит себя жалеть. Откашливая соленую воду, Сещемару решил, что стоит пересмотреть ситуацию. Мечи: ни одного, подумал он. Ничего, одни только его когти. С этим, наверное, было все в порядке; было и такое время, когда у него еще не было оружия, и он без него спокойно обходился. Союзники: ни одного. Тоже не страшно. С такими союзниками, как его прежние, никакой враг не страшен. Силы: отсутствуют. А это неплохо бы исправить. Хотя сейчас он и был в изгнании, в открытом море, рано или поздно он достигнет земли, где с ним все еще считаются. Слуги: ни одного. Плевать. Он долгие годы провел без слуг. Наверное, было неплохо, что теперь никто не будет отвлекать или раздражать его, но он не чувствовал удовлетворения от этого маленького бонуса. Он решил, что об этом он думать тоже не будет. Рин: больше нет. Его снова захлестнул ужас, но Сещемару отогнал его. Он отметил, что отгонять мысли у него с каждым разом получается все лучше и лучше. Скоро он вообще не будет о ней думать. Так, что еще? Чертова цепь: одна. Соленая вода начала сильно щипать кожу в том месте, где ее обжигал очищенный металл, и Сещемару решил, что эта физическая боль даже кстати. Она отвлекала его от тех вещей, которые были слишком тяжелыми, чтобы думать о них – его нынешнее положение, например. Для того, чтобы освободиться, лучшего времени, чем сейчас, ему не представится, поэтому Сещемару закрыл глаза и сосредоточил остатки сил в конечностях. Он чувствовал, как под кожей сокращаются и скользят мышцы, текуче наползая одна на другую, пока он готовился к выбросу силы, которая – хотелось бы на это надеяться – сломает оковы, жгущие кожу и тянущие его вниз. Напрячься, а затем, быстро, – бессвязно пронеслось в его голове. Короткий, резкий вскрик – его собственный – достиг его ушей, когда он резко освободил силы, а затем цепи, сломанные, погрузились на темное морское дно, и он снова смог двигаться. Сещемару с холодным удовлетворением отметил, что освободиться для него не составило большого труда, но в теле все еще кипел, казалось, неиссякаемый запас адреналина. Даже зачарованные оковы не смогли удержать его. Адреналин пришелся весьма кстати; он еще какое-то время не устанет, хотя он провел в море уже больше половины дня, а солнце снова клонилось к закату. Забавно, но он не мог вспомнить, чтобы оно вообще вставало. Следующей вещью, отправившейся в морские глубины, стала шкура. Это была просто обуза. Затем – доспехи. Он легко найдет им замену. Одежда была тяжелой и промокшей, но с ней он мог справиться, учитывая, что его тяжелый металлический доспех скрылося в морской пучине. Сещемару осторожно повернулся в воде, позволив инстинктам себя направлять. Он уже долгое время плыл куда-то на юго-запад, но, наверное, он оказался не так далеко на юге, чтобы не найти берег на востоке. Он не стал задумываться о том, что ждет его на суше. Позор и поражение – абстрактные понятия, в то время как страх, что он все-таки закончит свои дни на морском дне, был вполне реальным. Что бы ни ждало его на берегу, оно подождет. Медленно, но решительно Сещемару, изгнанный принц-демон Королевства Полной Луны, начал плыть в сторону суши.

* * *

Много часов подряд он плыл сквозь черные морские воды, и когда вдалеке наконец показалась земля, он понял, что не чувствует ничего, кроме глубокой усталости. Даже когда он заставил себя выбраться на берег под светом словно дразнящей его луны, он не ощутил ничего, кроме ноющей пустоты внутри себя. Он чувствовал себя настолько невесомым, что в его голове промелькнула недоуменная мысль о том, зачем ему приходилось прикладывать столько усилий, чтобы удержать себя на плаву; такими размышлениями он занимал себя, пока медленно полз по пляжу к полосе леса – в его распоряжении все еще была только одна рука – изо всех сил игнорируя ноющие мышцы и горящие огнем легкие. Неподалеку была небольшая деревня, но это волновало его не так сильно, как всепоглощающая необходимость рухнуть на землю и забыться долгим сном. Казалось, каждая клеточка его тела молила о передышке, но Сещемару отказался поддаваться порыву до тех пор, пока он не скроется в лесу настолько хорошо, что доносящийся от деревни запах домашнего очага – огонь, пожар, треск бревен, кровь, кровь, кровь – не заглушит запах прелой листвы, хотя бы пока. Осторожно, даже не задумываясь о том, чтобы снять насквозь вымокшую одежду, он облокотился на дерево, позволил глазам медленно закрыться, и долгожданный сон упал на него тяжелым одеялом. Ему показалось, что он проспал всего пару мгновений, но висящее высоко в небе солнце свидетельствовало о том, что с тех пор, как он уснул, прошло часов двенадцать или даже больше. Его одежда частично высохла и загрубела от морской воды, но по большей части оставалась сырой. Все еще немного сонный, Сещемару сидел, размышляя, что же могло пробудить его от столь крепкого сна, когда он услышал это. В кустах неподалеку послышался шорох. Легкий порыв ветра донес до него запах человека. Очень маленького человека. Сещемару недоумевал, чем он заслужил такое жестокое наказание, которое ему с ехидной улыбкой преподнесла судьба, а из-за куста медленно показалось лицо прятавшейся там маленькой девочки. Не смотри на меня, мысленно умолял он. Не смотри на меня. Она рассматривала его, приподняв голову над ветками. Это для него было уже слишком. В тот момент, когда ее огромные карие глаза встретились с его золотистыми, Сещемару охватило странное чувство, которое он в последний раз испытывал в далеком детстве. Ему хотелось плакать. Он летел вниз по бесконечно длинному черному тоннелю. Она подойдет к нему, она захочет помочь ему, спасти его, она будет нуждаться в его защите, и он навсегда лишится своей свободы, потому что она уже обречена, она уже мертва, даже здесь и сейчас, маленькая, беспомощная, она умрет… И затем она взвизгнула в ужасе, и до его ушей донесся топот ее маленьких ножек, когда девочка развернулась и бросилась в сторону деревни. Черный тоннель оказался глубоким колодцем, и Сещемару показалось, словно он почувствовал, как его дыхание сбилось, когда он рухнул на его жесткое дно. Он никак не мог понять, пощадила ли его судьба или же нанесла новый удар. В гневе он оттолкнул эти мысли и медленно поднялся на ноги. Хоть он еще и не восстановил силы, ему нужно было уходить. Девчонка вернется и приведет с собой взрослых селян с оружием, и сейчас он был не готов их убить. Или же напротив, слишком сильно жаждал убийства. В любом случае, ему не хватит сил на то, чтобы быстро с ними разобраться. И не имело значения, куда он теперь отправится. Без разницы, убьет он их или нет. Не было никакой разницы. Сещемару круто развернулся и направился на северо-запад, прочь от земель своих предков, от тяжелых воспоминаний и непроглядной тьмы, ожидавших его там.

* * *

Кагоме подхватил магический вихрь, и она одновременно со страхом и радостью рассмеялась знакомому ощущению. Казалось, будто огромная невидимая рука схватила ее за живот и потянула вниз, в сияющие глубины временного вихря, разворачивающиеся вокруг нее. Казалось, этому никогда не будет конца, хотя в реальности она уже через каких-то пару секунд почувствовала, как приземлилась на дно колодца. От городских запахов (о существовании которых она вспоминала, только когда переносилась на пять веков назад) не осталось ни следа, а воздух внутри колодца почему-то казался более новым. Он был влажным, пах темнотой и сыростью, и все же он был каким-то живым, а над ее головой мириады звезд сияли в ночном небе неописуемо волшебным хороводом, увидеть который в ее собственном времени было невозможно. Где-то минуту Кагоме, начинающий археолог, студентка и бывалая путешественница, сидела оглушенная на коленях старого колодца в Эпохе Сэнгоку, пока не отбросила страх, резко скрутивший ей внутренности. Она снова встретится с друзьями, и этого же достаточно, правда? Ее дорогими друзьями, с которыми она прошла сквозь огонь и воду, и ее первой любовью, Инуяшей… Хотя Инуяша и Кикио уже скорее всего поженились, может, у них даже дети есть, и она станет… Тетушкой Кагоме… Кагоме затрясла головой и попыталась взять себя в руки. Нет, рявкнула она про себя, Каэде сказала мне смириться, иначе я никогда не найду в жизни счастья. Если колодец пустил меня обратно, то я попала сюда с какой-то целью. Решившись, она поднялась на ноги и начала взбираться наружу, цепляясь за побеги растущих в колодце растений. Было темно, но, по ощущениям, еще не слишком поздно. Это было первое, что пришло ей в голову, когда она поднялась на поверхность. Вторым, что она заметила, были запахи костров, доносящиеся со стороны Эдо, хотя прошло не более часа после заката солнца. Положа руку на сердце, это не особенно отличалось от того времени, когда она по нескольку раз за месяц путешествовала через колодец туда и обратно, будучи еще ученицей средней и старшей школы. Не было ничего сверхъестественного в том, что времена года в период Сэнгоку и ее собственном времени слегка отличались. Кагоме отправилась в сторону Эдо, а неяркое мерцание звезд освещало ей дорогу. Ей показалось, что путь занял меньше времени, чем раньше, отчасти из-за того, что деревня так сильно разрослась. На задворках выстроили дома, и из каждого доносились запахи готовящегося ужина, разговоры и смех. Да, совсем не похоже на то, что было раньше, когда здесь постоянно царила угроза голода, а нападения демонов заставляли деревенских жителей держаться ниже воды и тише травы. Кагоме задумалась. Неужели меня и правда не было всего несколько лет? Хижина Каэде больше не была на краю деревни. Теперь она располагалась в ее глубине, но Кагоме не спутала бы ее ни с одной другой; старые побитые бревна и потрепанная соломенная циновка, казалось, ничуть не изменились. Крыша была новая, но это не сильно меняло общую картину. Кагоме осторожно подошла ко входу и остановилась, не зная, что делать дальше. Что же Каэде скажет? Обрадуется или удивится? Может, она даже рассердится на Кагоме за то, что та снова вернулась в чужое для себя время... Нет, Каэде никогда бы не рассердилась на меня из-за этого. Кагоме протянула руку и постучала по деревянному косяку. Изнутри послышалось шуршание, а затем незнакомый голос произнес: - Входите! Кагоме запнулась лишь на мгновение, а затем отдернула в сторону соломенную циновку и зашла внутрь. То, что она увидела, заставило ее замереть в недоумении. Напротив сидела женщина средних лет, одетая в традиционное облачение мико, но она точно не была Каэде. Над огнем в котелке варилась похлебка. Женщина посмотрела на нее с подозрением и медленно произнесла: - Я Синаё, жрица этой деревни. Кто ты? Кагоме уставилась на нее. Ей было точно за сорок, максимум – слегка за пятьдесят, в волосах у нее виднелась легкая проседь, а подле ее ног лежали лук и колчан. Ее руки лежали на коленях, но у Кагоме было четкое ощущение, что она успеет схватить этот лук и выпустить из него стрелу, прежде чем Кагоме развернется и пустится бежать. Почему-то Кагоме никак не могла заставить себя представиться. Руки на коленях Синаё напряглись. - Я спрашиваю еще раз, чужестранка, кто ты? Напряжение в комнате только возрастало. Кагоме облизнула губы. - Где Каэде? – глухо спросила она. Мико сощурилась и схватила лук, резко поднимаясь на ноги. - Откуда ты знаешь ее имя? Кто тебя послал? - Никто! Где… Что с Каэде? Господи, она не могла умереть! Меня не было всего шесть лет! Мико смерила ее оценивающим взглядом. - Одета ты чудно, но я не чувствую вокруг тебя ёки (прим. пер. – демоническая энергия). Ты не демон? Кагоме молча покачала головой. - Тогда откуда тебе известно имя Каэде? Облегчение охватило ее, и Кагоме прислонилась к дверному косяку, приведя наконец дыхание в норму. - А вы знаете Каэде? – спросила Кагоме тихо. – Мы были друзьями несколько лет назад, и если бы вы могли просто сказать мне, где она, я сразу же уйду и… Звук натянувшейся тетивы заставил ее встрепенуться и поднять взгляд в поисках направленной на нее стрелы. - Ты не могла ее знать, – в голосе Синаё звучал металл, но лицо ее было непроницаемо. – Ты слишком юна. В голове Кагоме звякнул тревожный звоночек, отдавшись там гулким эхом. - Как… Что вы хотите сказать? – осторожно спросила она. - Каэде уже много лет как не стало. Если ты не демон, ты не могла водить с ней знакомства. Много лет?.. Силы внезапно покинули ее ноги. Ее рукав зацепился за неровное дерево, пока она медленно съезжала по косяку на дощатый пол. - Нет, – выдохнула она. – Нет, это невозможно. - Возможно, уверяю, – ответила мико, слегка опустив лук. Видимо она решила, что вот-вот готовая потерять сознание Кагоме особенной угрозы не представляет. Она сделала несколько шагов в направлении девушки. Живот Кагоме вновь словно скрутило невидимой рукой, на нее накатывали странные, жгучие волны страха, а взгляд слегка затуманился. - А как же… А что с Инуяшей? – наконец смогла произнести она. – Где он? Лицо мико, стоявшей перед ней, приобрело крайне раздраженное выражение. - Да кто же ты?! – спросила она в третий раз. Рот Кагоме пересох. Она пробежалась по нему изнутри одеревеневшим языком. - Кагоме, – наконец прошептала она. – Я Кагоме. Лук выскользнул из пальцев Синаё. Он стукнулся об пол и разорвал повисшую тишину словно раскат грома. - Жрица?.. – отстраненно прошептала она. Кагоме кивнула. - Кагоме-сама, это и правда вы? Ее глаза как будто сошли с ума – все вокруг расплывалось и кружилось. Синаё резко изменилась в лице, за несколько мгновений преодолела разделяющее их расстояние и опустилась на колени. Она протянула руку, пытаясь коснуться ее; Кагоме отшатнулась и хотела было кивнуть, но попытки пошевелиться только вызывали тошноту. Где-то в дальних уголках ее разума спряталось холодное осознание, но она все пыталась от него отмахнуться. - Пожалуйста, – прошептала она еще раз. – Где Инуяша? Синаё выглядела потрясенной. - Кагоме-сама… - повторила она, и Кагоме, к своему собственному удивлению, вспомнила о младшем брате. Дрожащей рукой она схватила пожилую женщину за кончик рукава, всем своим видом умоляя. - Где он? Мико не осмеливалась посмотреть ей в глаза. - Простите, Кагоме-сама. Вас не было больше сорока лет. Инуяша… Он мертв. Он и Кикио. Через два года после того, как вы покинули нас. Мне так жаль. Мне так жаль… Мне так жаль… Так жаль… Мертв, мертв, много лет, мертв, так жаль, больше нет… Мир вокруг нее словно взорвался, Кагоме взлетела на ноги и пустилась бежать, не останавливаясь, слыша за спиной свое имя, не останавливаясь, пока она не очутилась около леса, – леса Инуяши, мертв, так жаль, лес мертвого Инуяши – там она рухнула на землю, захлебываясь рыданиями, ее вырвало. Она все еще слышала где-то позади себя голоса. Рюкзак был таким тяжелым, ее тело горело, ее колотило от озноба. Я не могу здесь оставаться. Мне здесь больше нечего делать. Этого не может быть. Я вернусь обратно в свое время, и, когда я вернусь, все будет в порядке. Утирая рот рукой, она вскочила и бросилась к колодцу, ветки деревьев цеплялись за ее одежду, а слезы застилали глаза. Легкие и горло горели огнем, но эта боль была мелочью по сравнению с тем, что переживало сейчас ее сердце, и она бежала, бежала, бежала… Когда они нашли ее, она лежала на дне колодца, всхлипывая, пытаясь пальцами процарапать себе обратную дорогу в будущее, в прошлое, где ничего этого еще не произошло, в то время, где она была счастлива. Но колодец оставался безмолвен к ее мольбам и не позволял ей вернуться.