Will you be my tutor?

The Neighbourhood — A Little Death

— Пойдем наверх? — на выдохе спросил Марсель, когда песня закончилась. Луи все так же пытался скрыть улыбку, прикусывая губу, и таким он выглядел еще сексуальнее и красивее, поэтому Стайлс не дождался ответа, а просто впился в желанные губы поцелуем. Перед закрытыми веками заплясали звезды, и Марсель был готов поспорить (и выиграть в этом споре), что видел Луи и так — с закрытыми глазами. Вцепляясь пальцами в черную футболку Стайлса, Томлинсон выливал в поцелуй всю свою неистощимую энергию, делая его похожим на танец с перенятием инициативы на себя — танго; то доминируя, то, наоборот, поддаваясь, Луи не давал Марселю ни секунды отдышаться, и оба молодых человека в эту минуту были уверены, что это самое страстное передвижение по лестнице, которое только было в их жизнях. Шатен снова и снова касался языком языка кудрявого, переплетая их, и прерывисто дышал, одновременно с этим неровно ступая на последнюю ступеньку и чуть ли не падая на Марселя. Если бы чувство, целиком и полностью поглатившее его, можно было описать словами, самый приближенный к реальности термин бы был: опьянение. Любовью. Бездумные, неконтролируемые скольжения руками по телам друг друга, жадные прикосновения, зарождающееся возбуждение, которое медленно начинало пронизывать нутро, — все это смешалась в сумятицу, опьяняя еще больше и оставляя расплывчатые мгновения оседать где-то на дне мозга, а в настоящем моменте оставлять лишь одно — желание. Луи прижался к телу Марселя еще ближе и невесомо коснулся нагретой кожи под тканью футболки. — Ты х-хочешь? — сорвался с его губ вопрос, ответ на который был более, чем очевиден, но разум Томлинсона уже давно его покинул. — Тс-с, — выдохнул Стайлс, снова вовлекая Луи в поцелуй. Если Луи знал ответ, то отвечать было не обязательно, верно? Дойдя до комнаты, Марс отстранился, жестом призывая быть Томлинсона чуть тише, потому что, чёрт возьми, они находились в одном доме с родителями, и если поцелуи, музыку и смех они стерпели бы, то стоны и и крики во время секса — нет. Тихо открывая дверь своей комнаты, Луи аккуратно настолько, насколько это вообще было возможно в таком состоянии, зашел внутрь, а Стайлс так же тихо закрыл дверь. Может, конечно, родителям было все равно, но само ощущение «тайного» секса возбуждало. По дороге до кровати Марс стянул с себя футболку и, подойдя вплотную к Луи, толкнул его в грудь, отчего шатен упал спиной на кровать, а сам навис сверху. Ещё раз целуя Томлинсона в губы, он перешел поцелуями-укусами на шею и ниже — на грудь, попутно расстегивая пуговицы рубашки. — Ты готов к лучшему сексу в твоей жизни? — не скрывая лёгкой ухмылки, «скромно» поинтересовался Марсель, заглядывая в глаза шатена. — Не льсти себе, — усмехнулся Луи, несмотря на то, что знал: его парень абсолютно прав, этот вечер, плавно перетекающий в ночь, и правда станет лучшим. Однако Томлинсон тут же получил наказание за свои дерзкие слова в виде чересчур сильного укуса в ключицу от Марселя; несколько неожиданно тепло, что было поверх него, исчезло, а сквозь пелену спутанных мыслей, плывущего перед глазами интерьера комнаты и возбуждения Луи услышал хихиканье кудрявого. Приподнявшись на локтях, шатен побледнел и потерял дар речи, и все, что ему оставалось делать, — это лишь сдавленно простонать, когда Марсель поспешно связал его руки какой-то аляповатой повязкой. Откровенно говоря, парень совсем не был готов к такому повороту событий, но это и не пугало его; скорее, делало выдохи еще более умоляющими, а дергания из стороны в сторону под жаркими касаниями губ и ладоней Марселя — еще более нетерпеливыми. Дело в том, что в это время в комнате Марселя очень вовремя поставили новую двуспальную кровать с винтажным изголовьем, выполненным в готическом стиле. Стайлс сначала думал просто связать Луи, но затем в его голову пришла более шикарная идея: почему бы не привязать его к этим прутьям? Так он и сделал, и теперь ухмылочка не сходила с его лица, даже когда Луи отчаянно дергался, то ли пытаясь вырваться (наивный), то ли желая большего. Марс расценил это, как второй вариант, поэтому буквально через пару минут из одежды на Томлинсоне ничего не осталось. Стайлс провёл теплыми ладонями по его груди, бокам, бедрам, оглядывая тело, которое принадлежало только ему. Развел ноги Луи и, устроившись между, взял член шатена в руки. Честно, Марс не был силён в этом, потому как его парень не хотел, чтобы кудрявый занимался этим, поэтому за все их отношения член Томлинсона побывал во рту Марселя всего несколько раз. Сегодня же Стайлс был настроен как никогда уверенно и не собирался сдаваться. Обхватив член рукой, Марс провёл языком по головке, вобрал ее в себя и посмотрел в глаза Луи, чьи уши моментально покраснели. Конечно, это льстило Марселю. Но еще больше ему должен был льстить тот факт, что Луи, запрокинув голову вверх, на белый потолок, который был выполнен по какой-то новой моде и в котором частично отражались кровать и двое юношей на ней, бессвязно промычал: «Ах ты ж чертов мерзавец...», а это было ничем иным, как признанием успеха действий Марса. Успех этот был настолько грандиозен, что Томлинсон весь трясся и дрожал, изнемогая от желания порвать повязку и наброситься на Марселя, однако это не было в его силах; в его силах было лишь просить продлить эту сладкую муку как можно дольше. Чувствуя, как его член снова и снова — с каждым разом все глубже — оказывается в горячем и влажном плену губ Стайлса, Луи до крови закусывал губу, стараясь сдерживать невыносимые огненные взрывы в голове, но безрезультатно. Он был целиком и полностью, всеми частичками своего тела, во власти этих ощущений; и во власти Марселя, который с каждой секундой становился все развязнее в своих действиях. Вот он провел языком по набухшей голубой вене на стволе, снова вернулся языком к головке, дразняще обвел языком дырочку и слегка помассировал ее, одновременно с этим сжимая ягодицы Луи; а у шатена подогнулись пальцы на ногах. По горячей пульсации его члена и особенно грязным ругательствам вперемешку со стонами, льющимися из его рта, можно понять, что он совсем уже близко. И Томмо был готов поклясться: если бы его руки были свободны, он бы со всей силой сжал бы эти чертовы каштановые кудри, и за сохранность шевелюры Марселя можно было бы только помолиться. Когда Марсель чувствовал, как пульсирует член Луи, как он ерзает на кровати, как протягивает с новой силой «черт возьми, Ма-арсель, не останавливайся», кудрявый вновь посмотрел на Томлинсона, на его лицо — расслабленное и одновременно напряженное до невозможного. Он облизал свои пальцы и, не оставляя без внимания Луи-младшего, стал массировать его вход, постепенно погружая сначала один, потом два и три пальца внутрь, нащупывая тот самый комок нервов. А когда Томлинсон особенно сильно дернулся, прикусывая многострадальную губу, кудрявый в сотый раз ухмыльнулся. — Не льстить себе, говоришь? — на грани с шепотом произнёс Стайлс. Все тепло, обволакивающее Луи, исчезло — Марсель встал с кровати, попутно расстегивая свои брюки и доставая из тумбы смазку. Спасибо, милый Луи, что приподнес такой маленький подарок. Устроившись между ног Томмо снова — но уже и сам без одежды — Марс смазал его проход и размазал смазку по своему собственному члену. Подложил подушку под задницу Томлинсона и, наконец, медленно входя в него, внимательно проследил за всеми эмоциями на лице парня. А Луи лишь стойко удерживал взгляд на злосчастном потолке. Задранная вверх голова открывала вид на спадающие на уши карамельные пряди волос, блестящие капли пота на лице, груди и животе, выделяющийся кадык на шее — но и этого было достаточно, чтобы понять стремление шатена сдержать рвущиеся наружу стоны, и один только черт знает, сколько бы еще продолжались его мучения, если бы парень вдруг не услышал хриплое «я хочу слышать тебя, Лу». И в следующую же секунду с его губ слетел тихий скулеж, который смешался с отзвуками шлепков двух тел друг от друга. В воздухе витал запах секса, смешанный с одеколоном Марселя и одеколоном Луи. Впрочем, в такой атмосфере уже сложно было различить, где что; а когда Стайлс неожиданно поменял угол, под каким входил в Луи, Томлинсон сжал его талию ногами и прохрипел, чувствуя, как все мысли в голове с громким звоном разбиваются, и выдал по-особенному громкий гортанный стон, будто бы забыв о нахождении родителей в доме. Вернее, без «будто»: шатен и правда забыл об этой пикантной детали. А Марселю приятны были эти стоны, крики и хрипы. Как музыка для ушей. Он и сам не сдерживал голос, рыча в такт своим движениям. Каждый новый раз менял угол проникновения, глубину и скорость — сейчас Стайлс двигался быстро, отчего из Луи вылетали тихие и рваные хрипы, а в следующую минуту кудрявый мучительно медленно начал передвигаться «по кругу». Вот он сделал один сильный толчок, который заставил Томлинсона прогнуться в спине, крепче обхватив ногами талию Марселя. Стайлс уже давно убрал подушку из-под шатена и теперь потянулся к его рукам. Не собираясь развязывать, а просто переплести пальцы и оставить отрывчатый поцелуй на истерзанных губах. Они вдвоём почти плясали на грани, и на секунду Марс даже поразился, как Лу продержался так долго. — Ты мой, Луи, мой, — бессвязно и непонятно зачем прошептал Стайлс в губы шатена, чье лицо расслаблялось и напрягалось в остром удовольствии с каждым новым движением. — Скажи, что ты принадлежишь мне, — добавил кудрявый, оставляя засос на шее Томмо. — Я весь твой, — отозвался Луи непривычно высоким голосом, чувствуя неровные удары сердца Марселя, чья грудная клетка лежала на его собственной. Его биение звучало почти в унисон с нарастающим темпом их фрикций, а в этом было что-то ужасно романтичное и пошлое одновременно. Тем временем, когда Марсель вошел особенно глубоко и снова — случайно или намеренно — задел простату, Томлинсона пробила крупная дрожь; он напрягся всем телом, а на нахмурившемся лице, в потемневших глазах, в полукружии заалевших губ отобразилась вся палитра наслаждения. — От макушки до... д-до пальцев, — выдохнул он и вместе с этим обильно кончил, изливаясь себе на живот и выпуская бешеное напряжение в нечто, похожее одновременно на стон и хрип; легкая вибрация в действительности прошла от макушки до пальцев ног, отдаваясь легким покалыванием в подушечках привязанных к изголовью кровати кистей рук. Вместе с тем складки на лице Луи разгладились, а повлажневшие ресницы все еще слегка трепетали. Через долю секунды кончил и Марсель, заливая Луи внутри горячей спермой. На лице кудрявого отобразилось спокойствие и удовлетворение — лёгкая улыбка и прикрытые глаза. Переведя дыхание, Марс вышел из Луи и развязал его руки. Облокатился по бокам от головы шатена, переплетая их пальцы уже свободных рук и буквально лёжа на нем, поцеловал в щеку, в уголок губ и увлек в медленный и ленивый поцелуй, служащий в довершение вечера. — Признайся, что это был лучший вечер, Луи. И я был чертовски хорош, — Марсель усмехнулся, отодвигаясь на миллиметр. — Я люблю тебя, — сказал он, снова целуя Томлинсона и глядя ему в глаза. В сотый раз повторил всего три слова, теряясь в догадках, хорошо это или плохо: такое простое и лёгкое выражение своих чувств? Сжимая и разжимая чуть онемевшие пальцы, Луи закусил губу, гладкую и немного покрасневшую от переизбытка поцелуев. Ощущение заполненности еще не покинуло низ его живота, от чего согревающее тепло продолжало разноситься по каждой клеточке организма. В мыслях по-прежнему витал хаос, но Томлинсон знал, что скоро все стабилизируется. Такие ощущения ему дарил только лишь секс с Марселем. — Это был лучший вечер, и ты был чертовски хорош, — через мгновение подтвердил голубоглазый, расплываясь в искренней улыбке. — Я хотел бы поблагодарить своих родителей и друзей, которые поддерживали меня на таком непростом пути к победе, и теперь, как счастливый обладатель Марселя Стайлса, я хочу сказать, что это лучший приз за всю мою жизнь, — Луи импровизировал — читай: нес полный бред — забывшись в зелене глаз своего ненаглядного. Это тоже был один из побочных эффектов, которые ему дарила любовь к Марселю, — теряться в его взгляде каждый божий раз. Но Томлинсон... вовсе не жалел. Ни об одном побочном эффекте. — Я говорил тебе, что ты дурак? — Марс тихо засмеялся, перекатывась на место рядом с Луи. Томлинсон слабо кивнул, широко улыбаясь. Тогда Марсель успокоился окончательно: это его парень, и с ним все нормально. Он залез под одеяло и устало прикрыл глаза, зевая и потягиваясь. Сегодня был слишком насыщенный день, который подходил к своему логическому завершению: романтическим поцелуям и объятиям вкупе с переплетенными конечностями. Но все же Стайлса волновал один вопрос... — Когда нам в школу, Лу? — спросил кудрявый, лениво приоткрывая один глаз. Вдруг завтра понедельник, и его родители все знают? Что он шатался по клубам и прогуливал уроки? Вздохнув, Марсель перевернулся на спину. — Скорее бы эти экзамены и лето. Я хочу на море. — Завтра выходной, и сегодня тоже, — расслабленно ответил Луи, зарываясь одной рукой в мягкие волосы своего мальчика, а другой поглаживая его шею. — Знаешь, а я ведь отказался от занятий по физике. Надоело до безумия, — голос Томлинсона, звучащий на грани с шепотом, был таким спокойным и чуть ли не мурлычущим, что можно подумать, ему вообще наплевать на учебу. Как в старые добрые времена. Возможно, это утверждение было недалеко от правды. — Что насчет тебя, я уверен, ты сдашь все замечательно. Потому что ты лучший. Во всем, — Луи оставил легкий и целомудренный поцелуй на стыке лба с линией роста волос Марселя и улыбнулся. По-настоящему, широко, искренне, тепло; так, что около бирюзовых в этом освещении глаз образовались морщинки; так, что все самые счастливые улыбки во Вселенной словно слились в одну; так, что казалось, будто силой его радости и энергией его необъятной любви к Марселю Стайлсу можно было снабдить целые населенные пункты. Города и страны. Части света и континенты. Планеты и галактики. Все это огромное пространство вместилось бы в сердце одного голубоглазового юноши с карамельными волосами и лучезарной улыбкой, сердце, в котором зародилось сумасшедшее по энергетике чувство и название которому понятно каждому. — Я люблю тебя, — произнес Луи Томлинсон и провалился в царство Морфея. Последней его мыслью за этот день была сонная мысль: «Мало». Когда он пытался описать то, что испытывал к Марселю, слов всегда было ничтожно мало.