Силки

      После шестнадцати же приходит время проклятий.       Диаваль слишком хорошо видел, как мучительно Малефисента пыталась разрушить то, что строилось на крепких камнях её ненависти. Ворон просто не понимал, почему. Почему то, что вроде бы было сильнее всего на свете, любовь, не могла изменить предрешенное? Ведь Малефисента любила Аврору. Любила птенца, ничего не знающего о любви и тянущегося к ней. Любовь жила даже в наиболее часто произносимом слове. «Чудовище».              В предпоследнюю ночь он снова обнимает её. Малефисента видит уже другие кошмары и всё время просит прощения. Она слабо вздрагивает у ворона в руках, кажется, старые раны на её спине болят сильнее. Диаваль особенно боится уснуть, хотя и чувствует себя совершенно опустошённым. Он смотрит в небо и вспоминает звенящий юный голос.       — Ты немножко глупый.       Да… кажется, это действительно так.       — Я люблю вас.       Он не произносил этого раньше, не произносил, даже уверенный, что его не слышат. Сейчас за словами следует особенно острая тишина. Завтра шестнадцать лет жизни закончатся. Аврора станет взрослой и покинет гнездо. Почему-то ему кажется, что это предрешено.              Аврора ничего не знает о любви, что она может знать? Но в одном она оказалась права. У неё были Крёстный и Крёстная. И, когда девочка, отчаявшаяся и запутавшаяся, сбежала к отцу, они бросились следом. Диаваль знал, что иначе просто не может быть. Знал даже когда было слишком поздно и весь мир, казалось, залил прохладный зеленый свет осуществившегося волшебства. Когда Госпожа замерла прежде, чем ступить в замок короля Стефана. И когда сам он решительно сделал за ней шаг. Уже ступая по коридорам, он шепнул:       — Вы обидели меня, предположив, что я могу остаться снаружи. Ведь помните, какой приказ я никогда не исполню?       Она медленно повернула к нему голову.       — Неужели спустя столько лет ничего не поменялось? Мне казалось, птицы не умеют быть такими верными.       — Вы просто не всё знали о птицах.       И Малефисента неожиданно улыбнулась. Эта улыбка немного отличалась от всех прежних, но объяснить отличие ворон бы не смог. Следующие слова прозвучали с удивительной дрожащей мягкостью:       — Тогда прости меня. Теперь я знаю больше.              Она, гордая и уверенная, умеет говорить даже такие вещи. И пораженный, он не знает, что ответить. Он думает только о том, что если сегодня ему придётся умереть, в этом не будет уже почти ничего страшного, кроме единственного – Малефисента ни разу не просыпалась в его объятьях. А теперь ей снова будут сниться кошмары.       Об этом он думает и обращённый в дракона, видящий, как цепи оставляют следы на хрупком теле Госпожи. Сам задыхаясь от цепей. Падая на каменный пол, едва способный уже хотя бы двинуться. Он сломлен. Любовь не помогла. Может быть, любовь и вырывает из плена принцесс… Но даже любовь не всегда дает жить долго и счастливо.       Их битва проиграна слишком просто и слишком быстро, он ничего не сумел с этим сделать, хотя поклялся защищать Малефисенту любой ценой. Ведь если отбросить всю магию, он всего лишь птица… И почему-то он забыл, что исход многих битв решают крылья.              В ту минуту она изменилась до неузнаваемости. Ему, полуослепленному болью, казалось, что это лишь иллюзия. Такого не бывает. Не бывает такой силы и такой красоты, не бывает опьяняющей свободы от сброшенных цепей. Он не смог поверить даже когда над ним снова оказалось огромное небо и когда он услышал, как смеётся его Госпожа, вновь ставшая собой.       В ту минуту, казалось бы, минуту триумфа, он наконец осознал кое-что, о чем просто не мог подумать в душной от раскаленных пламени и рыцарских щитов зале. Малефисента снова летает, и это значит… ей больше не потребуются чужие крылья. А ворон так привык жить в силке, что силок стал его частью. Теперь силка больше не будет.              За ней трудно угнаться - её крылья огромны, и она пьяна этим полетом. Она может подняться к самому солнцу, и даже туда он полетел бы за ней. Но она всего лишь нежится в лучах заката, который так вкрадчиво золотит её перья. Плывет на спине ветра. Дышит заоблачным воздухом. Как же она прекрасна… и как он рад, что они всё ещё не говорили по-настоящему.       Она делает знак, веля опускаться. Вдвоем они скользят сквозь низкие, полусонные вечерние тучи.       Диаваль не сразу узнаёт место, в котором они оказались. Это не старая лачуга фей, не развалины древнего чертога и даже не знакомый чарующий пруд с серебряными лилиями. Малефисента позвала его к Черному Омуту.       — Стань человеком.       Выпрямившись, он медленно идёт за ней. Идёт, любуясь каждым шагом Госпожи. Ведь её хромота исчезла, она ступает легко, и наверняка никогда больше ей не понадобится…       — Ты что, не предложишь мне руку? – она останавливается и смотрит на него с непонятной улыбкой. – Невоспитанная птица.       В абсолютном безветрии этого места он глядит на её длинные блестящие волосы, которых не видел уже очень, очень давно. Смотрит на легкое одеяние, так не похожее на ставший привычным мрачный плащ. И, спохватившись только спустя секунду, склоняет голову, протягивает кисть:       — Обопритесь…       Её ладонь ложится в его. Взгляд все ещё не отрывается от лица:       — Ты стал каким-то тихим с того момента, как перестал быть драконом. Что-нибудь не так?       — Всё хорошо.       Они подходят к самому краю мёртвой безмолвной воды, и наконец он спрашивает:       — Почему вы захотели вернуться сюда?       Она больше не смотрит на него. Кажется, будто что-то мешает ей. И даже будто она… в замешательстве? Нет, как он может такое подумать? Малефисента заговаривает не сразу, её голос звучит странно глухо:       — Я хотела снова напомнить тебе, что теперь ты свободен. Ты сделал больше, чем кто-либо для меня. Отныне, чтобы сменить обличье, тебе более не нужен будет мой приказ.       — Это очень щедро… - медленно произносит он. – Благодарю от всего сердца.       Она медленно кивает, так и не повернувшись.       — Диаваль, ты…       Пауза. Он смиренно ждёт продолжения фразы, которое знает почти наверняка. «Ты мне больше не нужен». Но Госпожа молчит. И он говорит сам:       — Я не уйду. Я буду повторять это снова и снова. Вороны не бросают гнёзд.       Слабая улыбка снова на ее губах. Она наконец поворачивается и теперь вглядывается в его лицо. Она почему-то побледнела, а её глаза блестят совсем не так, как обычно. Они стали светлее, и этот свет причиняет глухую боль.       — Вы… прекрасны.       Он понимает, что она и так знает это слишком хорошо, но всё равно говорит. И быстро целует так и не выпущенную кисть. Кожа прохладная, матово ровная. Раньше ворону не позволяли такого, и сейчас он ждёт, что Госпожа отнимет руку. Но она стоит неподвижно, и он продолжает сжимать изящное запястье пальцами.       — Вы всё ещё верите, что любви не существует? Даже теперь?       Черная вода недвижна перед ними. Малефисента слабо качает головой:       — Однажды она выдала меня тебе, но ты даже не понял этого.       Снова Диаваль вспоминает ту встречу здесь, встречу, полную боли и злости. Свою опрометчивую ошибку. И всё же слова Госпожи непонятны ему, и он начинает:       — Я вновь прошу у вас прощения. Прошло шестнадцать лет, но я…       Короткий смешок слетает с ее губ. Мгновение – и длинные пальцы прижимаются к губам ворона:       — Не надо. Хватит. Посмотри на меня.       Она подходит ближе, вплотную. По-прежнему не убирает руки. И он послушно встречается с ней взглядом, хотя, кажется, никогда это не было так невыносимо трудно. Пальцы Госпожи уже скользнули по виску, осторожно убрали прядь волос, снова замерли. И даже теперь она кажется далекой и опасной. Исчезло только одно. Настороженность и готовность оттолкнуть в любую минуту.       — Диаваль, ты раз за разом ослушивался меня. Но я хотела бы, чтобы ты всё же исполнил два последних моих приказа.       — Каких же?       Её рука опускается на плечо, вторая ложится на грудь.       — Сделай то, что ты делал почти каждую ночь вот уже на протяжении семнадцати лет. Обними меня.       В смятении ворон пытается прочесть хоть что-то на её лице. Почему-то он ждёт гнева, и происходящее кажется ему всего лишь запоздалой насмешкой. Она не может, она просто не могла знать, не могла позволять этого, и… Госпожа, наклонив голову, прижимается к нему. Приказ уже озвучен.       Очень осторожно он прикасается к ней – неподвижной, совсем расслабленной. Проводит пальцами по перьям левого крыла и смыкает руки на поясе. Замирает, прислонившись щекой к ее волосам. Секунды ускользают медленно, и каждая исчезает в Черном Омуте.       — Значит, вы знали? И я всё ещё жив?       Она поднимает голову и опять смотрит ему в лицо. Ответ только в глазах, спокойных и выразительных, оказавшихся снова так близко. Диаваль с усилием делает вдох и тихо спрашивает:       — Какой же будет ваш второй приказ?       — Поцелуй меня.       И заколдованный ворон, получивший свободу, просто не может не подчиниться. Он подается вперёд и медленно прикасается к её губам. Кажется, у них у обоих кружится в то мгновение голова, но Диаваль удерживает Малефисенту, обнимая ещё крепче. Первый поцелуй не длится слишком долго. Они снова смотрят друг на друга, и наконец ворон со слабой улыбкой спрашивает:       — Чего же ещё вы пожелаете?       Но она медленно качает головой. И, снова обратив взор к чёрной воде, тихо произносит:       — В ней отражается слишком многое.       В ней отражается любовь.              Нет… Аврора почти ничего не знала об этом чувстве. Что она могла знать, живя в глухом лесу и не видя людей? И всё же… в тот вечер, вечер после страшной гибели короля Стефана Безумного, первого в своей династии, Диаваль скажет Малефисенте именно слова, подсказанные маленькой принцессой. Шестнадцатилетней девочкой, которая верит в сказки.