Силки

      Они оба, кажется, рады тому, как стремительно развиваются события в соседнем королевстве. Ночи пылающих прялок, спешное исчезновение принцессы, безумие, толкающее её отца на новые и новые меры против необратимого, — всё это забавляет. Всё это дает отвлечься.       Диавалю – от неосторожности, которую он совершил, шепнув мёртвой воде имя Госпожи.       Госпоже – от неосторожности, которую она совершила, почти забыв о том, что любви не существует.       В прошлый раз ей понадобилось много лет дружбы, чтобы сделать такую ошибку. Теперь же оказалось нужно до смешного мало. Впрочем… день за днем отправляя ворона к королевскому замку и оставаясь наедине с собой, она верит, что все ещё можно повернуть назад. Прогнать чёрную птицу прочь. И тогда в Озере ничего и никогда не будет отражаться.       А потом ворон задерживается дольше обычного – не до заката, а до первых светляков. Она представляет себе его пойманным или подстреленным – с пробившей грудь арбалетной стрелой. И проклинает себя за то, что Диаваль больше не один из тысяч воронов. Он – ее крылья. Она его приручила. Ведь так?       Он верит в это, когда раз за разом протягивает ей руку в надежде, что Малефисента обопрется на неё. Да, он приручен и верит в это.       А ей иногда кажется, что всё наоборот.              В лесной глуши время тоже поначалу не слишком торопилось. Совсем не так, как с птенцами, думалось Диавалю. Птенцы растут каждый день, крылья у них крепнут, и вот они уже хрипло пищат, требуя учить их летать, хотя для начала не помешало бы научиться каркать.       А человеческие дети растут, видимо, как-то по-другому. Прыжками. Вот сморщенный сверток лежит в одеяле и только шевелит ручонками – а вот у него уже потемнели глаза и пробиваются мягкие волосы на голове. Вчера кричал – а сегодня бормочет что-то на своем языке, непонятном взрослым – ни людям, ни птицам. И ему уже не достаточно соски из цветка.       Диаваль хорошо запомнил тот день, когда Аврора впервые увидела Малефисенту и улыбнулась ей. Ему она тоже улыбалась, неразборчиво называя каким-то странным словом, которое он постепенно все же понял и запомнил.       Красавчик.       В такие минуты улыбалась и Малефисента – ее обычно хищная, затаенно опасная улыбка менялась. Становилась похожей на прежнюю. Ту, что отражалась в воде.              — Красавчик.       — Госпожа, это в высшей мере насмешливо!       Она ведь даже голос меняет, подражая интонации белокурой девочки. Смотрит на ворона, щуря глаза, удобно устроившись на ветках. Бледная, вроде бы хмурая, а вроде бы и расслабленная. Не поджимает губы. И позволяет присесть рядом, в ногах. У нее хорошее настроение, ворон уже знает ее достаточно, чтобы не сомневаться в этом.       — Хочешь полетать?       Но ему слишком хорошо здесь, в сплетении узловатых изгибов коры, под резной сенью. Рядом с Госпожой. Когда издалека, с поляны, доносится звонкий детский смех.       — Нет, не хочу.       Кажется, будто она рада этому ответу. Чуть сильнее откидывается, вытягивается, прикрывает глаза. И, глядя на её лицо, он понимает: это редкая минута, в которую Малефисента кому-то доверяет. И кажется, этот кто-то – он.       — Послушай, Диаваль…       Она не открывает глаз. И он незаметно подсаживается чуть поближе. С ветки на голову падает маленький лист, но ворон боится сделать лишнее движение и смахнуть его. Он ждёт. Вопрос звучит очень тихо:       — Что ты хочешь делать, когда все будет кончено?       Ветер кажется неожиданно холодным. Таким же холодным, как в первую минуту его первого превращения, когда, перепуганный и едва спасшийся от смерти, он ещё не знал, кто, хромая, выйдет к нему навстречу и станет для него всем. В вопросе есть целых две вещи, которые причиняют боль. Первая – девочка, похожая на солнце, уже приговорена. Вторая – Госпожа по-прежнему ничего не понимает.       Она не двигается и не открывает глаз. Снова ждёт. И он отвечает единственное, что может ответить:       — Всё, что вы от меня захотите. Кроме одного.       Заинтересованная, она открывает глаза, и в них появляется короткий острый блеск. Уголки губ дрожат в улыбке. Любопытство и удивление — всегда самые заметные эмоции на ее обычно спокойном лице, ведь удивить её трудно.       — И в чём же ты не послушаешься меня, Диаваль?       — Не пытайтесь… — он чуть охрип и закашлялся, — не пытайтесь гнать меня прочь. Этого приказа я не исполню, Госпожа.       Она смотрит в молчании, и он жалеет о сказанном. Это такая же неосторожная глупость, как вечные попытки предложить ей руку, как ночные объятья, о которых она не знает, как любование её бледной кожей, даже более нежной, чем у Авроры. А ворон знает, что Малефисента не любит глупостей. И всё же…       — Неожиданно.       Он не помнит, в какую секунду закрыл глаза, но слышит голос ближе, чем раньше. Малефисента уже выпрямилась и подалась ближе, её лицо в каких-то нескольких дюймах. От этого ворон дышит с трудом и тратит все силы на то, чтобы не отвести взора и не опустить его на яркие, чуть приоткрытые губы. А Госпожа протягивает тонкую кисть. Пальцы касаются волос, и ворон замирает, оглушенный чем-то, что стучит у гортани. Но фея всего лишь снимает с его макушки упавший листок. Несколько секунд разглядывает с самым скучающим видом, потом бросает вниз и усмехается:       — Я запомню это… — снова отстранившись, она лукаво щурит глаза и повторяет со знакомой детской интонацией: — Красавчик.       Он чувствует себя дураком в ту минуту… но вечером, когда вдвоем они пересекают овраг, фея впервые опирается на предложенную ей ладонь со словами:       — Спасибо тебе за твоё упрямство. *               Новый скачок – и девочка уже выросла в девушку – удивительное создание, которому тоже очень не хватало крыльев.       Аврора любила вставать рано и всегда смеялась звонко. Кажется, она хотела узнать и увидеть всё в этом огромном и непонятном мире. Мир, а особенно люди были для неё загадкой. Почти такой же, как и для Диаваля.              Иногда он наблюдает, как, выйдя на крыльцо, юная принцесса улыбается. Солнце играет в её длинных волосах. Птицы и животные не боятся её, и единственное, что может заставить их пугливо отпрянуть, — грохот очередной опрокинутой одной из фей кастрюли.       В такие минуты Аврора грустит. Она очень одинокая девочка. «Одинокая» — почему-то первое слово, которое приходит на ум при мысли о ней. Не «прекрасная» и не «озорная». Одинокая. Такая же, как Госпожа, почти такая же, только…       … только у Госпожи есть он, Диаваль.              В первые дни ему казалось, что столь неожиданное знакомство мало что поменяет. Малефисента наблюдала за юной дочерью короля, Диаваль тоже. Искреннее умение Авроры удивляться, приходить в восторг от любой ерунды просто не могло не забавлять. И было в этих совместных прогулках к старым рощам, сидении у озера, разговорах обо всем и ни о чём что-то… согревающее? Да, пожалуй, так. Диаваль сам не знал, что заставляет его улыбаться при каждой встрече. Может, то, что солнце становилось ярче?       В короткие странные минуты, когда светловолосая принцесса садилась между ним и Госпожой или брала их за руки, ворон представлял себе то, что потом казалось ему просто несусветной чушью, наивной дерзостью. Будто эта девочка, уже оперившийся птенец, — его дочь и дочь Малефисенты, лишь по недоразумению ни капельки не похожая на родителей. Ведь даже среди воронят встречаются иногда белые.       А потом он вдруг понял, что недооценил этого птенчика. Птенчик умел не только удивляться, но и наблюдать.              — Диаваль, а когда ты ей скажешь? Или ты уже сказал?       Аврора лежит и покачивается на низкой ветке, нависающей над кристально чистым озерцом. У неё скучающий вид, на голову себе она водрузила венок из незабудок. Опустив тоненькую ручку в воду, она болтает ею и все время пытается обрызгать Диаваля, хмуро и встревожено следящего, чтобы принцесса не упала.       — Так когда? – повторяет она, видя, что он молчит.       — О ком это вы, моя леди? – шутливо уточняет он.       Она хмурится и брызгает ещё раз – вода попадает ему на запястье:       — О Крестной, конечно же. Когда мы познакомились, я подумала, что вы… ну как это… вместе. Потом – что вовсе и не вместе, а потом снова что вместе. Так вы вместе?       В замешательстве он сам едва не падает с откоса в воду. Смотрит на юную принцессу. Аврора ничего не знает о любви, что она может знать?       — Что значит «вместе»? – выигрывая время, он смотрит на резвящихся в воде рыб и говорит медленно.       — Вместе это значит вместе, — она поджимает губы. – Когда друг друга всегда ждут и радуются.       — Но ведь ты тоже всегда ждешь Крёстную, — напоминает он. – И меня ждёшь.       — Нет, это не то. Это совсем другое «вместе». Я вас жду, потому что… — слабая грустная улыбка мелькает на лице, — мне одиноко без вас. Но если вдруг когда-нибудь вы решите больше не приходить ко мне, я проживу. Правда проживу, хотя каждый день буду плакать. А ты ждёшь по-другому, даже когда её нет совсем мало времени. Не будет её – не будет тебя. Я вижу.       — Вот как…       Он не знает, что ещё можно на это сказать. Солнце уползает за маленькое облако в небе, и ворон поднимает голову. Ему хочется полетать, а впрочем, он согласился бы стать даже червяком, чтобы только больше не слышать того, что Аврора считает таким очевидным.       — Так почему ты ей не скажешь, что ты её любишь? Она ведь ждёт тебя так же.       — Не ждёт, — он качает головой. – Я – её слуга.       — А вот и нет! – Аврора раскачивает ветку довольно сильно, но удерживается на ней. Другая, уже лукавая улыбка играет на её нежных розовых губах. – Ты – мой Крёстный. А она – Крёстная. И вы друг друга любите. Вот так.       — Пойми, милое дитя, всё совсем не так…       — Не хотела бы быть неучтивой, но ты немножко глупый.       Он смеётся и, обращая всё в шутку, тянется к её ветке. Она с ответным смехом ловко спрыгивает вниз, роняя венок. Платье всё-таки промокло, но принцесса вовсе не расстроена. А ворон по-прежнему слышит в голове её слова. Нет. Нет, Аврора. Глупая малышка.       Всё не так легко. Он был и останется птицей, подчиненной её воле. И пусть одинокая светловолосая девочка цепляется покрепче за свою хрупкую сказку – что у неё есть Крёстный Папа и Крёстная Мама. А не заколдованный ворон, бьющийся в силке, и колдунья, наложившая на принцессу проклятье. До шестнадцати в сказки ещё можно верить. Разве нет?..