Танец

Под ногами воинов его клана дрожит чужая земля. Клан Учиха подобен степному пожару, огненной буре, оставляющей за собой только пепел, потрескавшийся от жара камень и обугленные кости. Ветер доносит со стороны деревни вонь жареного мяса и горький дым кострищ, отовсюду слышатся крики боли и мольбы о пощаде, а багровое зарево над поселком растекается на много миль округ. Мертвее мертвого. И медик без надобности, чтобы это подтвердить. Потому как без головы, отсеченной катаной, даже сверхвыносливые шиноби живут недолго. От досады Мадара сплевывает на еще не остывший труп недавнего противника, который оказался бесполезной тратой времени. За спиной Учихи полыхает в жадном огне небольшая приграничная деревня – заказ одного из приближенных дайме, который щедро заплатил за провокацию соседней страны. Подумать только, даже политики могут умирать со скуки в своих дворцах. Эти прилизанные ублюдки, что любят загребать жар чужими руками. Впрочем, что они знают о настоящей скуке… Резким взмахом меча, Учиха очищает лезвие от стекающей по нему крови, и плавным, почти танцующим, движением уклоняется от брошенного в него куная, веера водяных пуль и проклятия. Земля на локоть вглубь пропитана кровью, а потому под ногами хлюпают небольшие лужицы, когда красноглазый шиноби бросается на нового врага. Их, таких, кому и одного удара достаточно, чтобы отправиться к праотцам, здесь полно – все же обычная деревня, но стычка с небольшим приграничным отрядом взбодрила его клан. Размяться после недельной тишины, пусть и с немногочисленным противником, все равно хорошо. Добычи мало – пара свитков с водными техниками, сухие пайки и немного золота, но провокация, надо думать, удалась на славу. Чужой дайме вряд ли оставит без внимания, так сказать, некоторое волнение на границе, и скоро его клан будет ждать новая стычка с врагом. Мадара запрокидывает голову - измазанную в чужой крови щеку тут же неприятно стягивает под прохладным ветром - и усмехается ночному небу, мысленно поминая Цукиеми-сама. Весь последний месяц он словно благоволит его клану, посылая жадных до чужой боли заказчиков, направляя его руку в бою и даруя еще более кровавую славу его семье. Но насмешливая улыбка Учихи тут же тускнеет. Он воплотившийся дух смерти - шинигами, как шепотом называют его враги; он, выстлавший телами родичей свой путь к власти над сильнейшим кланом, чем ужаснул и своих, и чужих; он – старший, из ставшими легендой при жизни, Учиха-кёдай*… Подыхает от невыносимой скуки здесь, среди жалких подобий воинов, которые униженно падают на колени только бы вымолить жизнь. Глупцы, судорожно цепляющиеся за свои кусочки существования. Учихе уже двадцать, пятнадцать лет из этих двадцати – он сражается: за себя, за брата, за власть, за новые земли и деньги. По сути, сражается, чтобы сражаться. Вот только… сколько еще бесполезных битв ему нужно ждать хоть кого-то, способного без страха скрестить с ним меч? Проклятье. Не оглядываясь на стягивающийся у него за спиной отряд, слегка пьяный от веселья и крови, Мадара неспешным шагом покидает пепелище. Он почти устал, почти готов сдаться, вот только брат не удержит в одиночку клан, эту повернутую на битве толпу вспыльчивых демонов, готовых по любому поводу и в любую секунду начать между собой грызню. Старший Учиха беззвучно оскаливается, но давит яростно вспыхнувшее в очередной раз желание перебить их всех до единого и увести Изуну прочь из страны Огня, куда-нибудь на другой конец света. Он даже готов вложить меч в ножны, но брат все уши прожужжал про мир, спокойную жизнь в совместном с другими кланами убежище и покровительстве дайме. Про шанс на другую жизнь, словно жить в сражении… ему недостаточно. В груди ворочается ледяное бешенство с легким ядовитым привкусом отчаяния. И кто тут на самом деле мертвее мертвого? *** Кто-то посягает на границы учишьих владений – гражданские не вмешиваются в распри шиноби, а что кланы, что одиночки далеко за пределами страны Огня знают, на чью землю ходить себе дороже. Вначале он решает, будто ему послышалось, но нет. Двое шиноби, не заметив его невесомого присутствия, горячо обсуждают свежие донесения с севера. - Границы охранять почетно, конечно, но там и дерут с три шкуры – у Мадара-сама слово с делом не расходится. Велел в том месяце у провинившегося за каждого упущенного лазутчика глаз выдирать, - негромко произносит первый Учиха, проводя точильным камнем по лезвию куная. – Так там теперь без верительной печати и былинка не пролетит, а тут целый клан. - И немаленький говорят, четыре сотни наберутся точно, - восхищенно дополняет второй, помоложе. – У меня в этом месяце на границе брат дежурит, так говорит, что они вначале вежливо попросили их пропустить, представь. – Парень весело фыркает, хлопнув второго по плечу. - Им говорят, тут граница клановых земель, и не чья-нибудь - самих Учиха, и еще катоном шмальнули, чтоб уж точно ясно было. А они покивали, стоянку разбили и, недолго думая, ужинать начали. - Кто-то из Воды, да? – интересуется первый, отложив металлически звякнувшую связку кунаев и спустя полминуты захрустев сочным яблоком. – Достали уже. Их трупы потом прибирать - та еще работенка. Дымятся только, тухлая рыба и то веселей горит. - Да говорят, что с далекого севера пришли, - одежда едва слышно шуршит, когда второй собеседник пожимает плечами и поднимается, разминая плечи, уставшие после долгого дозора. - Не местные, значит? Хоть слава о нашем клане далеко расходится, все же находятся глупцы… - в голосе первого шиноби звучит легкая насмешка, и ей вторит незамутненная жажда битвы в словах второго: - Ну, хоть Мадара-сама повеселится. А с ним и мы заодно. *** Они не нападают, нет. Выставив часовых и разведя костры, они замирают в сотне шагов от границы, как припавший на задние лапы хищный зверь, и ждут. Едят, ругаются, ссорятся, мирятся, травят байки и тревожно поглядывают на приграничье, но за всем этим – тягучее, как хвойная смола, истомленное ожидание. Женщины, старики, маленькие дети, которым еще предстоит учиться складывать печати, чтобы убить своего первого врага. Все самые уязвимые единицы клана идут вместе с воинами. Эта семья не просто в очередном набеге. Она переезжает. Я уверен. И ясно вижу в тебе это – способность стать моим идеальным противником. Мадара пристально всматривается в толпу. Цепкий взгляд волшебных глаз проходится по стоянке чужого клана, оценивая вражеский потенциал, и замирает – где-то среди скопления этих шиноби пульсирует мощная чакра земли. Или воды? Драгоценный камень среди стекляшек, породистый кот среди дворняжек и воин S-уровня посреди этого сброда. Узкий серп полумесяца скрывается за темной дымкой облаков, и над северным приграничьем разливается чернильно-черная мгла. В неподвижном летнем воздухе плывет густой аромат рыбной похлебки, оружейной смазки, горечь степных трав и тихий шепот разгорающегося пламени. Под ногами его воинов дрожит родная земля. В объятиях этой слепой летней ночи один долгий бой смазывается в вереницу искаженных яростью лиц, всполохов огня и искр, высекаемых клинками из стали и камня. Мадара, надышавшийся незнакомой вражеской пыльцы, всерьез решает на пару минут понежиться в костре, чтобы вытравить из себя эту дрянь. Она замедляет выверенный танец его движений и разбивает идеальную концентрацию мыслей. Но ярость гонит вперед, дальше – за сплетение гибких канатов лиан, хлестких ветвей и ледяных водопадов, туда, куда уводит его подальше от лагеря цель. Если пущенную вслед стрелу можно остановить, пусть даже отбив мечом, то идущего за своей целью Учиху и смерть не всегда остановить может. Ребристые алые доспехи в чужой карминно-красной крови вперемешку с кровью древесной, которая слипает его темную гриву в стоящий дыбом ершистый ком. С катаны падают густые капли чьей-то отобранной жизни, а ревущий за спиной пожар обрисовывает напряженную фигуру черной тушью. Наконец прорвавшись сквозь вражеский лагерь, весь в оттенках багрового, и через обласканный пламенем лиственный лес, которого в степи не было еще полчаса назад, где враг Мадара понимает не сразу. Воспользовавшись этим, нетерпеливый противник бросается к нему справа – у него волосы цвета старой выбеленной кости, а глаза цвета крови, как у самого Учихи. Трепетное напряжение глубоко внутри, звучащее в его сознании на одной низкой ноте, рассыпается какофонией звуков: скрежет укрывающей врага древесины, мало-помалу поддающейся атаке Мадары; шипение водяного дракона, глотающего зарождающийся пожар; яростный рык беловолосого, вынужденного немного отступить под натиском Учихи. А потом в их драку вмешивается второй. На нем помятые с правого бока красно-коричневые доспехи, у него длинные каштановые волосы, пятно сажи на правой щеке и ясные карие глаза. Другими словами, в нем нет ничего сколько-нибудь примечательного… кроме той стали, обернутой бархатом, что звучит в его голосе: - Достаточно. Вот оно. Нашел-таки. Учиха отступает на пару шагов. Не глядя, нащупывает ногой не покореженную корнями землю и слитным движением становится в стойку. По коже пробегает стайка мурашек от предвкушения, а запятые шарингана стремительно вращаются, распознавая такую необычную чакру перед ним. Земля, вода, какая-то непонятная, точно породняющая этого воина и степь на много миль округ. - Мы пришли сюда не сражаться. Шиноби сам не атакует и не дает своему союзнику, придерживая его за меховой капюшон, точно дикого пса за ошейник. А потом неторопливо толкает речь о человеколюбии, спокойной жизни и мире во всем мире. Судя по тому, как кривится скуластое лицо второго шиноби, точно неспелое яблоко откусил, эту песню он слышит не в первый и не в сотый раз. Учиха же мысленно возносит торопливую хвалу Цукиеми-сама за славную драку и этого нового противника, пусть даже тот выглядит как болтливый идиот. Текущие сквозь человеческое тело природные токи, биение жизни самой природы – вот что за сила у кареглазого, старший из Учиха-кёдай раньше такого не встречал, а потому щедрый дар Лунного бога не следует оставлять без должной благодарности. Беловолосый выдергивает свой воротник из чужой хватки и отступает на пару шагов назад, а этот, кареглазый, через полминуты даже воодушевляется молчанием противника. Мадара просто слушает его, пока пробуждающийся Аматерасу заливает темной кровью левый глаз. Наверно, скользнувшая по губам насмешливая улыбка выдает его намерения. Или особый знак, не глядя поданный своему клану – лидер сражается всерьез, стоит убраться подальше, потому как он не любит, когда мешаются под ногами. Но от стремительного росчерка черного пламени враг уклоняется легко, словно от неумело брошенного сюрикена. Второй всплеск аматерасу еще быстрей - кареглазый, интуитивно чувствуя опасность, не пытается загасить каштановую прядь волос, а попросту отхватывает ее кунаем. Точно подраненная змея, шипя и изгибаясь среди примятой степной травы, та сгорает в мгновение ока, не оставляя и пепла. Под третий всполох огня попадает клон белобрысого, водный, как узнает Мадара парой секунд спустя. Жадно урчащее черное пламя заглатывает его целиком, без остатка, следуя взгляду своего хозяина. Учиха мягко ступает, начиная танец смерти. А Сенджу легко продолжает каждое его движение. Приятная усталость и сытое удовлетворение теплой волной разливаются по телу, когда Мадара оставляет за своей спиной выжженную каменистую пустыню и разбросанные взрывами остатки кланового лагеря. Ощерившиеся кунаями и клинками, в секунде от завершения разномастных техник, напряженно застывшие люди — прямо позади своего лидера. Кончик шипастого хвоста древесного ящера выбивает пепел из земли, остывающей после яростной стычки. Задумчивый карий взгляд, черноволосый шиноби необычайно остро чувствует это, не отпускает его до тех пор, пока глава огненного клана не достигает пограничных вышек. «Мы не хотим сражаться, но если ты не оставишь нам выбора — мы, Сенджу, ответим сторицей». Так он сказал. И кивнул как бы сам себе, словно убеждая и себя, и всех тех, кто на него смотрел. Шаринган дарит своему владельцу, помимо всего прочего, еще и удивительно зоркое зрение, но сейчас Учихе шаринган без надобности — он только поражается, как остальные не видят. Это тщательно запрятанное в карем взгляде восхищение и эту жажду битвы, которая проглядывает в каждом шаге, в наклоне головы, тянется легким флером за каждым словом о мире. Хотя бы мне не лги, Я знаю, что ты чувствуешь то же. Сегодня Мадара смотрит на прекрасное сильное древо, слегка потемневшее от этого пожара. Но видит на нем копоть еще тысячи предстоящих.