Долг платежом красен

- Расстарались во славу, - усмехнулся Леонардо, по-хозяйски проходясь по венецианской мастерской и рассматривая кое-где побитую, но изначально дорогую мебель, проводя рукой по корешкам книг с пожелтевшими страницами, заботливо кем-то протёртых от многолетней пыли и расставленных на деревянных массивных полках, касаясь древних свитков, щедро подаренных ему и аккуратно сложенных в одном месте, и всего того, что теперь должно послужить ему в создании чего-то несравненно гениального, чего от него и ждут местные аристократы и аристократишки. Художник гордо осматривал тёмное помещение, до самого фундамента пропахшее каким-то склепом и сыростью, сквозь мутные, но исправно протёртые от осклизлой плесени стёкла которого пробивалось жаркое солнце Венеции. В воздухе чувствовалась несвойственная влажность, и хотя признаков иных не было, можно было с уверенность сказать, что когда дождь идёт на улице, то и здесь он тоже идёт. Зато пространства было много, и даже аппарат, похожий на "огромную летучую мышь" поместился здесь. День только начинался, и Да Винчи всё ещё слегка мутило от морской дороги и запаха рыбы в порту, которая, кстати говоря, почти повывелась в этих местах, но работа не терпела волокиты. Нет, не так. Это он не терпел медлить с работой, ведь она беспощадно захватила его разум и издевалась над ним уже которые сутки, терзая промедлениями и всё новыми обстоятельствами, мешающими воплотить в жизни сотни тысяч идей, которые проносились в его светловолосой голове. Он был в плену своих замыслов. Эцио же молчал, придирчиво поджав губы и лишь заглядывая сквозь дверной проём, тем не менее стараясь выказывать как можно меньше желания войти и разглядеть всё поближе; а желание, несомненно, сильное, толкало вовнутрь. - Что же ты стоишь, Эцио, проходи! - засуетился молодой парень, поправив на макушке когда-то алый, изрядно истрёпанный в поездке берет, и, протянув дрогнувшие руки, почти подбежал к другу, неловко ухватившись за его локти . Ассасин с как можно более выразительной неохотой зашёл и замер у порога, нетерпеливо оглядываясь. Несколько сундуков с вещами художника стояли распахнутые, и Леонардо метался между своими чертежами и молодым Аудиторе, не в силах понять, кого из них он хочет сейчас видеть перед собой больше. Он замялся, повернулся к Эцио, неуклюже приобнял парня за плечи и тут же развернулся, сделав пару шагов к своему хозяйству. А потом снова обратился к спутнику. Стыдливая нервозность превратила его улыбку в полную извинений и неуверенности, а Эцио, без понятия, что вообще говорить, оставаться или лучше уйти, будто зависнув, смотрел в голубые глаза художника. Пауза затянулась на несколько минут. Всё это время Да Винчи дёргался всем корпусом, то и дело собирался что-то сказать, издавал первый звук слова и умолкал, поглощённый своими терзаниями и смущением. "Рискнуть? Или спровадить?" - думал он, уже не зная, куда и спрятать свой бешено скачущий с предмета на предмет взгляд. Наконец Леонардо сделал пару неуверенных шагов к другу и, приостановившись, подошёл почти вплотную к нему, поймал взгляд ассасина своим и дрогнул. В груди что-то тягуче заныло, немного сбив с привычного уже ритма дыхания, и Эцио непонятливо смотрел на художника, дугой изогнув брови. Это было уже привычное состояние обоих при такой странно волнующей близости, когда бесстыдно слышно вдохи и выдохи другого, и видно, как подрагивает нижняя губа. Леонардо напряжённо мнётся, сразу же забывая обо всём, что тревожило его великий ум секунду назад, а Аудиторе удивляется этому состоянию, похожее на то, словно свежий тягучий мёд переливают внутри тебя: всё это тянется и тянется беспрерывно и бесконечно, становясь всё тоньше по ощущениям, толщиной с игольное остриё, буравя всё внутри и щекотно тыкаясь в самое сердце и позвоночник. Неуютность и уют одновременно. - Эцио, ты... - начал тихо, сбивчиво, но с улыбкой Да Винчи. - Хочешь посмотреть на мои чертежи? - Если это что-то полезное, - ответил тот и немедленно отвёл взгляд от этой странной, просветлённой усмешки, появившейся непонятно к чему. Леонардо быстрым широким шагом с какой-то детской восторженностью метнулся к сундукам и ворохом вытащил целую кипу посеревших затёртых бумаг, грудой свалив её на свой новый стол. Эта постоянная одержимость чем-то новым и возможным к воплощению в жизнь была неотъемлемой частью художника, а все его устройства и произведения искусства определяли его так же, как определяют человека по одежде или внешним признакам. Они и Леонардо выглядели для Эцио неким цельным объектом, неразделимым. Не потому, что он видел в Да Винчи какое-то средство достижения собственных целей, а потому что это и был он, во всём этом. В идеях, в одержимости, в постоянном восхищении миром. - Вот, смотри, я думаю, тебе будет это интересно! - художник небрежно отбрасывал ненужные ему бумажки и наконец вытащил сложенную несколько раз. - Иди сюда, скорее, - он махнул рукой на стул, и парень послушно прошествовал в глубь помещения, где вальяжно откинулся на предложенном стуле. И к чему эта нарочитая, вычурная незаинтересованность? "Я и сам не знаю," - отвечал Эцио сам себе. В руки ему сунули бумагу, на которой было углём начерчено какое-то замысловатое устройство, чуть затёртое на сгибах, и крайне неразборчивый почерк подробно расписывал что это, зачем это и с чем это едят. Аудиторе с умным видом повертел чертёж в руках, слегка опасаясь вопросов по поводу его мнения, потому что ответов у него не было и не могло быть в принципе. Волнение внутри закипало, как вода в котле, и даже всегда твёрдые руки чуть подрагивали. А Леонардо совал ему в пальцы бумажку за бумажкой, и постоянно что-то радостно бормотал, и это бормотание ассасин буквально осязал и видел, глядя на мелкие закорючистые буковки, умещающиеся, наверное, по сотне в одной строке. Но сколько бы Эцио не разглядывал рисунки и планы, он видел в них лишь общее очертание какого-то хитроумного оружия. Конечно, оружия! Что же ещё Да Винчи мог показывать настоящему ассасину? Но сам смысл механизма оставался загадкой, которая и состоит из ответа. А поэтому так сложно её разгадать. - Ну?! - упоённо спросил художник у друга, резко уперевшись руками в жалобно скрипнувшую столешницу; на лице было выражение какого-то ликующего возбуждения и напряжения, а грудь тяжело вздымалась от непрерывного говора, как у загнанного жеребца. - Ого... Я просто... И не знаю, что сказать, - Эцио поощрительно улыбнулся в ответ, а потом эта наигранность немного спала, как только он почувствовал это доверие, которое Леонардо прямо-таки дал ему подержать, воплощённое во всех этих клочках и буквах, и бесконечных рисунках. - Потрясающе, определённо. Просто превосходно, Леонардо! - Я очень рад, что тебе нравится, - ответил тот. - Кстати, в Венеции могут находится другие страницы кодекса. Если ты вдруг случайно наткнёшься, то я буду ждать, чтобы... - Я за этим и искал тебя, но когда я пришёл, ты уже покинул Флоренцию. У меня есть ещё одна, - и Эцио полез за пазуху, рыскал по нескончаемым потайным карманам, а потом достал затёртый свиток. - Вот, взгляни. - Очень интересно, - художник вцепился в новую игрушку и тут же забыл, что находится здесь не один. Его поглотили шифры и оборванные наброски, и даже зрачки расширились от этого счастья обладания неким артефактом, который никто, кроме него, ни за что не расшифрует. Он знал, в чём он хорош. - Если здесь переписать одну строчку.... А тут... Нет, нет, подожди, не сходится... А если попробовать так... Да! Но тогда... На губы Аудиторе наползла умилённая, даже какая-то снисходительная улыбка. Он вдруг почувствовал, как его одолевает усталость, это чувство безопасности разморило и усыпило любую бдительность, а переливающийся внутри мёд стал приятным по ощущениям. Гармония какая-то, спокойствие, тишина, и только возгласы Да Винчи не дают совсем окунуться в негу сна, давно позабытую роскошь. Или наоборот. Убаюкивают ещё сильнее. И влажный воздух, немного неприятно горячий, заставляющий зевать и обволакивающий пуховым одеялом. Поспать бы. Эцио лениво поглядывал на склонившуюся над свитком фигуру Леонардо с лихорадочно блестящими, ясными глазами, видел его пересохшие от трепета близости к истине губы, и голову посещали мысли такого характера... Такого характера... - И не лень тебе рисовать одно и то же, - усмехнулся Эцио, почему-то покраснев, неспешно зарываясь пальцами в ворох истёртого пергамента и разглядывая одни и те же части человеческого тела, нарисованные по раз пять, а порой и все десять. Леонардо не отвечал. Точнее, отвечал, но совсем не на реплики ассасина. - А если мы сделаем так?.. Да! Да! Да! Дальше... - Эй, что это? - парень вдруг нахмурился и самыми кончиками пальцев подцепил с самого дна скреплённую стопку листов, на которых красовались наброски мужчины. Эцио провёл по начерченным линиям, чуть размазав угольную крошку, и начал листать этот увесистый самодельный альбом, видя практически одинаковую картину. Один и тот же парень, вечно сидящий на стуле, в разных ракурсах и с разным освещением, но неизменно спящий. А вот не на стуле. Вот в трюме корабля. Сердце молодого Аудиторе начало биться крайне медленно, бухая, словно булыжник в воду, а руки затряслись ещё сильнее. Около пятидесяти таких набросков, сделанных крайне быстро. А на последних листах его портреты. Эцио. - Леонардо, что это?.. - дрожащим от волнения голосом спросил он, с улыбкой протягивая альбом хозяину. - Это личное! - художник отвлёкся крайне быстро, начисто забыл о своём увлечении и несколько секунд казался поражённым крайней растерянностью. На его щеках выступил румянец, а руки погорячели; Да Винчи сделал выпад вперёд, намереваясь схватить стопку набросков, но наловчившийся в убийствах Аудиторе ловко сделал выпад от него, размашисто толкнув прочь стул, повалившийся на бок. Ассасин весело смеялся, поднимая руку с альбомом вверх, и тут всегда размеренно восхищённый Леонардо показался с другой стороны. Испуганно-пристыжённым, будто пёс с поджатым хвостом, он бросился к Эцио, целясь пятернёй в свои рисунки, но тому снова удалось уйти от нападения, развернуться и встать лицом к противнику. Эцио улыбался, заставлял тонкий шрам на губах становится шире, обнажал белые зубы и искренне, добродушно смеялся, и без устали, постоянно спрашивал, заставляя художника ответить лишь для того, чтоб сладостно помучать его: "Что это, Леонардо? Что это такое?" - Эцио Аудиторе, верни! Верни немедленно! - растерянный, пытающийся куда-то деть свой взгляд, Да Винчи безуспешно тянулся за драгоценными листами, которые его друг так бессовестно уводил прямо у него из-под носа и хохотал ему в лицо. Обида сдавила грудную клетку, как тиски, и стыд душил горло, а потому дышать и думать слишком сложно и больно в этих обстоятельствах. - Чего ты так цепляешься за них? Зачем они тебе, ответь мне! - Отдай же! - отчаянно надломившимся голосом вскрикнул художник и вцепился в край доспехов на груди ассасина, и дёрнул на себя, вниз, чтобы достать то, чем его нагло и бесчестно дразнит этот мальчишка. И сам художник, себе же назло, теперь оказался погребённым под грудой снаряжения, доспехов, мышц и гонора. Тяжело хватающий воздух ртом, он внезапно побледнел, не в состоянии смотреть куда-то, кроме задорных глаз парня, разлёгшегося на нём, будто на удобной кровати. - Отдай, - засипел Леонардо и попытался пошевелить рукой. Не смог. Эцио, не вставая, без особых усилий положил альбом вновь на стол, в кипу других рисунков, и этой же рукой, без понятия, что он делает, коснулся щеки Да Винчи самыми кончиками пальцев. Так он касался Кристины. Хотя, пожалуй, нет. С такой осторожностью и благоговением, пришедшим на смену отрады власти и господства за счёт чувств второго, он никого не касался. То самое тягучее чувство судорогой свело его грудь и конечности словно свинцом налились, каждое напряжение мышц отзывалось чуть ли не душевной болью, а Леонардо лежал на холодном полу и всё хрипел, хотя давно уже отдышался. "Пусти.." - шепнул он еле слышно, и ассасин медленно, как можно более неторопливо поднялся с чуть ли не дрожащего существа. Они стояли спиной друг к другу около десяти минут, и мысли о том, стоит ли рассказать, что чувствовал каждый в этот момент, когда их тела, пусть через несколько слоёв самых разнообразных материй и материалов, но всё же касались друг друга, жалили дикими осами, заставляя всё бурлить и сожалеть о молчании, которое никто не в силах прервать. Да, Эцио смел и храбр не по годам и не по надобности, но не настолько, чтобы нарушить царапающую мозг тишину, разорвать ту тонкую нить, которая ещё держит их на привязи моралей и норм. Потом будет слишком трудно. Или невыносимо хорошо. - Вот, держи, - Леонардо протянул ассасину данный им же свиток. Аудиторе чуть развернул его, глянул на непонятный почерк и устало прикрыл глаза. - Я у тебя в долгу, - ответил он другу и крепко, до скрипа железа сжал в руке пергамент, ощущая тепло только что держащих его рук. Да Винчи кивнул и отвернулся, молча вернувшись к работе. Точнее, просто оперевшись о стол и закрыв подрагивающие веки, поджимая бледные губы. Эцио простоял с полминуты, а потом развернулся и с тяжёлым, буквально каменным сердцем и отрешённостью на лице, двинулся к выходу. Всё. Всё так и должно быть. Всё правильно. Нужно было сразу это сделать. - Эцио, - окликнули его позади, и ассасин никогда бы не подумал, что способен так резво вбегать в только что покинутый дом. Светловолосый изобретатель уверенно-отчаянным шагом подошёл к убийце, взял его за шиворот плаща и, слегка притянув к себе, оторопел на секунду. А потом коротко, но до помутнения перед глазами ласково коснулся его губ своими, сухими и горячими, затем оторвался и прислонился лбом ко лбу Аудиторе, тяжело вдохнул, снова коротко поцеловал и почти не слышно зашептал: - Если страницы кодекса найдёшь, то неси сюда, если найдёшь, не забудь, неси их... - Принесу... - так же тихо ответил Эцио. Этот долг был возвращён. Только что.