Время для кофе и бесед

В последнее время Лайлу прямо трясло, когда кто-то называл ее «мисс совершенство». Особенно если этот кто-то – Хельга. Конечно, это прозвище давно потеряло негативно окрашенный оттенок, но Лайле все равно было немножечко обидно – кто лучше Хельги знает, насколько она далека от идеала? Разве не Хельге она позвонила, истерично хохоча сквозь слезы в трубку, когда сожгла себе волосы щипцами перед самой вечеринкой? Разве не Патаки приходиться раз в неделю выслушивать опасения по поводу того, что Лайлу не примут ни в один стоящий колледж, потому что чертова химия никак не хочет укладываться у нее в голове? И, черт побери, разве Хельга могла забыть тот вечер, когда они втроем с Фиби учились рисовать стрелки на глазах, а потом смеялись так, что свалились с кровати, потому что каждая была похожа на панду? Тем не менее, раз за разом выдавая Хельге все свои несовершенства, она слышала в ответ только: «Брось, принцесса, ты ведь у нас идеальна, справишься с такой мелочью». И Лайла справлялась. Она собирала волосы в высокую прическу и прикрывала выжженную прядь заколкой с крупным цветком, которую Ронда после сочла просто неотразимой. Она часами штудировала учебник по химии, названивая ночью Фиби, чтобы уточнить непонятные места, и получала похвалы от учителей. Она ставила перед собой фотографию Одри Хепберн и снова и снова вычерчивала тонкие крылья стрелок на веках, доводя их до проклятого совершенства. Ей не хотелось разочаровывать друзей. Дошло до того, что Лайла искренне радовалась, когда обнаруживала выскочивший на лице прыщ – это напоминало ей о том, что она настоящий, живой человек, а не картинка с коробки печенья. А счастливей всего Лайла Сойер была в те дни, когда ее сваливала с ног очередная простуда. Как сегодня. Она болела уже третий день. Заверила Хельгу и Фиби, что им не стоит приходить, иначе они заразятся. Отца, наоборот, убедила в том, что с ней все в порядке, и ему совершенно нет нужды пропускать работу, чтобы остаться дома и готовить ей куриный бульон. А сама наслаждалась своим несовершенством. Утром, проснувшись, она стянула грязные волосы в нелепый хвост на затылке, сказала своему бледному осунувшемуся отражению в зеркале «привет, чудовище!» (которое из-за заложенного носа прозвучало как «пибед, чудобище»), надела старые растянутые на коленках лосины и отцовский свитер, слишком большой для нее. Вытащила из холодильника банку шоколадной пасты, нарезала крупными ломтями батон и завалилась на диване перед телевизором, без разбора просматривая старые ситкомы и мыльные оперы. Когда ей надоело следить за развитием отношений Мануэлы и Педро, Лайла переключила канал на музыкальный и принялась танцевать, совершая такие нелепые движения, что, застукай ее за этим занятием Ронда Веллингтон-Ллойд, она тут же отреклась бы от знакомства с Сойер и больше никогда не позвала ее ни на одну вечеринку. Но Лайле было совершенно на это плевать. Она любила несовершенства. Она видела в них какое-то особое очарование – в растрепавшейся прическе, в заляпанной красками одежде, в глупых танцах, в рожицах, которые некоторые корчили для фотографий. Она находила привлекательным кузена Арни, потому что его форма головы была еще нелепее, чем у Арнольда, и он был на всю эту нелепую голову стукнутым. Она привязалась к Хельге, потому что та была просто вершиной несовершенства, и назло окружающим гордилась этим. Но как бы сама Лайла не старалась, никто вокруг нее не замечал, что она тоже далека от придуманного людьми идеала. Иногда, разозлившись, она приходила в школу, накрасившись, как индеец на тропе войны, или напялив на себя карнавальный костюм, но, спрашивая у друзей, как она выглядит, неизменно получала в ответ: «само совершенство». У нее не было для этого объяснения. То ли вокруг нее обитают только безнадежно слепые, то ли она сама заколдована, и люди не видят ее настоящую, а только прекрасную картинку, заслоняющую Лайлу Сойер наподобие экрана. Или же никто просто не хочет расстраивать ее, думая, что на нуждается в подтверждении собственной безупречности. Когда раздался звонок в дверь, Лайла как раз доедала шоколадную пасту, пальцем выбирая остатки со стенок. Уверенная в том, что это отец, в очередной раз забывший ключи, она рывком открыла дверь, готовая высмеять забывчивость отца. И так и застыла с открытым ртом. Стоящий на ее крыльце парень был совершенно несовершенным. Слишком высокий, сутулый, с длинными руками и ногами, он напоминал результат эксперимента по скрещиванию человека с богомолом. Большую часть его лица занимал нос, а уши были настолько оттопырены, что Лайла бы не удивилась, если бы узнала, что он использует их как крылья, чтобы летать. Ко всему прочему, мелкий дождь, шедший на улице, основательно промочил его, и теперь он выглядел не только нелепо, но и жалко, как брошенный на улице гигантский чихуахуа. Лайла задумалась – понимал ли он, насколько прекрасен? - Здравствуй, мисс Лайла, - он помахал ей дрожащей рукой, - я пришел передать тебе домашнее задание, меня попросили. Я Стинки Петерсон, мы вместе ходим на биологию. - Я тебя помню, мы ведь с четвертого класса в одной школе учимся. Лайле вдруг стало очень смешно. Стинки от природы говорил немного в нос, а сама она второй день ходила с заложенным носом, и со стороны их разговор вполне можно было принять за общение двух гундосых пришельцев. - Ой, ты неважно выглядишь, - задумчиво произнес Стинки. – Я, конечно знаю, ты болеешь, но выглядишь ты просто ужасно. Она улыбнулась. - Правда? - Ага. И еще у тебя шоколадная паста. Вот здесь, - он указал кончиком пальца в уголок губ, демонстрируя, где она вымазалась. Лайла бесцеремонно вытерла рот рукавом отцовского свитера. - А мне говорят, что я просто совершенство. Стинки Петерсон недоверчиво окинул ее взглядом, прикидывая, не вздумала ли она над ним смеяться. - Ты меня, конечно, прости, мисс Лайла, но сейчас ты совсем не выглядишь как совершенство. Она рассмеялась и знаком пригласила его зайти. - Ты же весь насквозь промок, Стинки. Насколько я помню, ты любишь лимонный пудинг? Проходи, я приготовлю его тебе, пока ты будешь сохнуть и пить чай, раз уж ты был так мил, что принес мне домашнее задание в такую погоду. На следующий день Лайла пришла в школу в самом красивом повседневном платье, с тщательно заплетенными волосами, пахнущими цитрусами, и с самыми аккуратными в мире стрелками на глазах. Ей почему-то было очень важно, чтобы Стинки Петерсон сказал, как хорошо она выглядит.