Неньютоновская жидкость

Как будто моих родителей волновала половая принадлежность моего имени. Они сошлись в том, что назовут меня Габи. Но мать-то планировала полное имя "Габриэль", а отец написал "Габриэлла". И выяснилось это случайно, лишь когда мне было лет пять. Они махнули рукой, я осталась Габи, мне нравилось "Габриэль". Всего пару раз отец — лишь он — назвал меня Габриэллой. И каждый раз эта форма имени, произнесённая им, была подобна рывку назад, от пропасти, до дна которой оставался лишь шаг. Меня пронзало это насквозь, заставляло дышать, видеть, рыдать от боли. —Боль — твой лучший помощник. Пока ты чувствуешь боль, ты жива, — шептала мне на ушко мама, когда я лежала с ранением в госпитале. Мои родители были разведчиками. Лучшими в своём роде — в этом я не сомневалась. Мои родители были моей опорой. Я была лишь лозой, что вилась вокруг них. Я сама выдумала себе их ожидания и попыталась их оправдать. Попробовала стать достойной дочерью, тоже сунулась на земли гигантов. Как итог — смердящее гниющими телами дыхание смерти и руки отца, что лишь чудом мне было дозволено ощутить вновь. —Я ведь не могла выжить... Может, это просто сон... Он вновь вытягивает меня из небытья, в которое я практически прыгнула. Он говорит это, он называет моё имя. Именно так. Отрезвляюще: Габриэлла. Он знает, как оно на меня действует. Я чувствую его ладони на своём ушибленном затылке, утыкаюсь носом в его грудь и понимаю, что мне щиплет глаза и больно от произнесённых мною слов. —Если твоё выживание — действительно сон, то я хочу остаться в нём. Больно, мокро от слёз. Глупая девочка так и не поняла, как стать достойной дочерью. Глупенькая девочка всё равно связалась с Эрвином Смитом. Всё равно присягнула в верности человеку, по чьему приказу её родители оставили её, их мечту и смысл, сиротой. —Он дал тебе сильное имя. А ты, Смит, похож на свою фамилию. Настоящий кузнец. Что ты скуёшь из меня? Из других разведчиков, из этого мира? «Я не хочу иметь с тобой ничего общего», — подумала и, наверное, сказала я. —И как для командира, и как для человека, твои родители были особенными для меня. —Ты дал им приказ умереть. Они были фигурами на шахматной доске и средством достижения цели. —Да. И мне жаль, что всё так сложилось. Эрвин Смит всегда был, со мной точно, прямым, честным человеком. Он не лгал. Он говорил на столько понятно, что в каждом его вздохе чувствовался подвох. Хотя мне говорили, что я по жизни от всего подвоха жду. По сути, зная о том, что не только я, ВСЕ для Смита — средства достижения цели, которые он безмерно уважает и о которых действительно сожалеет, можно смело сказать, что подвох в том, что ты, видя прозрачность его действий, всё равно идёшь и умираешь по его приказу. Ты всегда, даже если идиот, поймёшь, если он скажет тебе "пойди и умри". И он скажет, и скажет так, что ты пойдёшь и умрёшь. Я знала, что он скажет мне, когда Смит заявился в мой, разувеченный депрессией из-за потери мужа, дом. А муж-то мой тоже погиб за стенами, погиб, как разведчики погибают — по несчастливой случайности. Из-под меня, сироты и вдовы, жалкой в целом и жалеющей себя личности, выбили последнюю опору, оставив лишь одно: приказы Эрвина Смита. И он сказал: пойди и умри. Сказал так, что у меня и тени сомнений не возникло. Он не воодушевил — пафос меня всегда лишь смешил. Не убедил в необходимости этого. Просто сказал, не предлагая вариантов, зная, что мне всё равно больше делать нечего. Действительно. В тот момент у моей жизни не было смысла. Мне было нечего терять, не о чем жалеть. Никаких начинаний, просто запоротая жизнь, которую не жаль. Я без пререканий приняла слова Смита. Идеальный солдат. Ужасная дочь. Видя свою смерть, я вспоминаю тёплую руку мамы на своей щеке. «Ты — наша мечта и смысл. Семья — непозволительная разведчику роскошь, мы не ждали тебя. Но мы рады тебе. Мы хотим, чтобы ты ЖИЛА. Всё равно, кем и как. Ты должна жить. Мы ради этого сражаемся. Ради будущего, ради того, чтобы дети могли дышать. Ради того, чтобы снова открылись чьи-то глаза, ради новой жизни. Мы не хотим твоей смерти. Мы не хотим, чтобы ты погибла так рано. Нам очень хочется до последнего вздоха знать, что ты жива». Как же обидно. Моей жизни не жаль, но это не значит, что я готова умереть. Я хочу ещё один шанс жить. Хоть и не знаю, с чего может начать всё потерявший человек. Потратив свои последние секунды на сожаление о утерянном и не обретённом, я... ...останавливаюсь и тону в этом море крови, становясь его частью. Ты беги, тот, кто несётся следом. Беги. По морю крови можно бежать, только бежать. Ты не утонешь только если продолжишь двигаться. Ведь кровь — неньютоновская жидкость. Кровь — это жизнь. Остановись и ты утонешь. Как я.

В мире, покинутом богом, человек, чьё имя означает "сильный от Бога" — слабак.