Ангедония

Не так страшно одиночество, каким его себе представляют. Это своего рода черта, отделяющая людей друг от друга, даже самых родных. Личное пространство, где тебе хорошо. Это тишина, умиротворение, покой. Одиночество – это смерть ненадолго. Возможно, на час или два, а может быть и на несколько лет. Пока тебе это нужно. И разница с настоящей смертью в том, что ты можешь вернуться, если почувствуешь, что готов вновь принять тот мир и тех людей, от которых убежал. Мы все одиноки в каком-то смысле. Даже если ты в центре, и жизнь бьет ключом, ты всегда будешь один в своих мыслях и переживаниях, и никто их не разделит. Можно, конечно, рассказать окружающим, какой ты на самом деле, открыться, показать всем регулярно просыпающегося внутри философа, вспыхнуть, лишь бы посмотрели... Но в этом просто нет смысла. Ты погаснешь, и тебя забудут, возможно, даже не услышав, потому что у каждого внутри свой мир, полный проблем. Никого не удивишь наличием душевного загашника, в котором томятся невысказанные слова, сдержанные когда-то эмоции, проглоченные обиды и тому подобное. До кого-то это доходит сразу, до кого-то постепенно, но в итоге – снаружи идеальные и счастливые, внутри медленно гниющие от собственной безысходности – люди, которые боятся одиночества... хотя в нем ничего страшного нет. Возможно, я лишь искала оправдания своей неподдельной радости, когда все члены моей семьи разъехались, и я осталась одна в пустой квартире. Возможно, это ощущение спокойствия было лишь иллюзией, но на данный момент мне легче. Проводив сначала отца, торопившегося в Питер, а через месяц и Настю с мамой, я наконец-то сорвала с себя маску. Мне теперь не нужно было скрывать боль, улыбаться искусственной улыбкой, думать о чьих-то интересах, которые может задеть мое ужасное состояние. Я словно падала куда-то, но с каждым днем пожирающее меня чувство вины и ненависти к себе становилось, если и не меньше, то заметно тише. Я осталась здесь, потому что нужно продать нашу квартиру, прежде чем переезжать к папе. Занимаясь документами по переоформлению недвижимости, поиском приличной риэлторской компании и всеми остальными вопросами, связанными с продажей, я немного отвлекалась от своей депрессии. Началось какое-то новое движение, может быть цель, хотя ее трудно назвать именно целью. Я не знаю, к чему я стремлюсь, на данный момент я просто плыву по течению, но есть какое-то ощущение, что мне дали перерыв. Я готовила себе завтрак под бормотание телевизора, то и дело поднимая на него глаза. Шла какая-то передача, посвященная здоровому образу жизни. Несколько женщин, сложив наманикюренные ручки на колени, обсуждали, как важно правильно питаться, заниматься спортом, следить за своим настроением и внутренним состоянием. В общем, когда я допекла блины, у меня сложилось ощущение, что до тридцати лет с моим-то образом жизни, полным переживаний и стрессов, мне не дожить. Так уж эти «клуши» расписали важность эмоциональной стабильности и количества свежих огурцов на столе и морде. А я терпеть не могла огурцы. Я обречена. Ужас... Блины получились пресноватыми – не понятно, то ли их посолить, то ли посахарить. А может вообще пойти купить огурцов? Мало ли, вдруг мне захочется познать все прелести тридцатилетнего возраста? Из приоткрытого окна доносились голоса детей и шум машин, к которому волей неволей привыкаешь, живя в центре города. Этот шум все равно временами раздражает, но если бы не он, кто знает, может, я бы уже сошла с ума от тишины. Я услышала, как запиликало напоминание в телефоне, и, хмурясь, пошла в свою комнату, где рядом с подушкой валялся мобильник. Когда я успела поставить напоминание? Вроде бы, никаких особых планов у меня не было... «Полет в твоих объятиях. 4.07.12» - высветилось на экране. Я сползла по стенке и уставилась в потолок, стараясь прогнать слезы. Чувства зашкаливали. Как я могла забыть, какой сегодня день? Четвертое июля. Три года назад, он позвал меня погулять. Позвонил сразу же вечером, после того легкомысленного знакомства в парке. Что-то зацепило в нем. Его глаза, пронзительно голубые. Посмотрев в них, я почти шепотом ответила, как меня зовут. Он такой взрослый, хотя и старше всего на два года, высокий, уверенный в себе. И поэтому от звонка с предложением прогуляться мое сердце, пропустив удар, пустилось вскачь. Я сказала, что подумаю, хотя на тот момент не знала, куда себя деть от счастья. Он рассмеялся и сказал, что завтра утром позвонит еще и что ответ «нет» не принимается. Следующим же вечером, когда он уже провожал меня домой, я показала ему Ленинскую горку. Мы шли, держась за руки, и крутой подъем не казался мне таким тяжелым, как в те моменты, когда я приходила сюда одна. Потому что Леша был рядом. Мы стояли, любуясь огнями ночной Караганды, и оба знали, что этот вечер станет особенным. Там он впервые меня поцеловал. Там мы впервые поругались через месяц. Там же отпраздновали первый год нашей любви. И это напоминание, что сейчас заставило меня вновь вспомнить о Леше, было написано ровно год назад. Мы снова стояли на горке, обнявшись, и вот так же вспоминали. - Леш, я так боюсь за нас! – сказала я, теребя пуговицу на его рубашке. - Почему? - Мы уже два года вместе... - И? - А любовь живет всего три. - Глупая. Бегбедер бы переписал свою книгу, зная нас с тобой!* - Просто, - я замялась, - фейерверки стали меньше в сравнении с нашим первым вечером здесь. И я боюсь, что их совсем не станет. Прямо, как в его книге. Леша провел кончиками пальцев по моей щеке и, нежно поцеловав, прошептал: - Это зависит лишь от нас! Наши фейерверки никогда не исчезнут. Я не позволю. У тебя с собой телефон? - Да, а что? - Мы поставим напоминание. - Какое число? – не понимая, к чему он клонит, спросила я. - Сегодняшнее. - Ты еще говоришь, что Бегбедер не прав! Неужели, чтобы поздравить друг друга с третьей годовщиной, нам понадобится напоминание? – я сказала это с усмешкой, но почему-то по спине пробежал холодок. Леша хитро улыбнулся, спрятав свой телефон, как будто не хотел показывать текст своего напоминания. - Совсем не для этого! Ровно в одиннадцать утра четвертого июля следующего года это напоминание начнет отсчет времени, и мы должны будем следить за каждой минутой! - Как интересно! Может, объяснишь, что за отсчет? – с улыбкой спросила я. - Через девять часов после напоминания, мы опровергнем теорию Бегбедера! Это будут самые яркие фейерверки, я обещаю! - Мы что не увидимся до восьми вечера? – в шутку возмутилась я. – Я немного не понимаю! - Пиши, и ты поймешь, о чем я! Он продиктовал мне текст, напоминание было сохранено, и я действительно поняла, о каких фейерверках шла речь. Когда-то мы посмотрели видео, где скрепленные страховкой девушка и парень, обняв друг друга, прыгнули с многоэтажного дома. И хотя вокруг них было много людей, которые следили за тросом, снимали это на видео, кричали, подбадривали, они как будто остались наедине. В воздухе их поцелуй, вызванный взрывом адреналина, любви, страсти, страха, был просто ошеломительным. Даже через видео, снятое на обычный телефон, передавались их эмоции. Этот дом находился в юго-восточном районе Караганды, крыша которого была специально арендована для таких прыжков. Возможно, здесь все было не совсем легально, но очень многие в поисках острых ощущений, не смотря ни на какие запреты, приезжали туда. И мы с Лешей решили, что когда-нибудь отважимся на это. Странно, что именно об этом он вспомнил тогда, когда предложил опровергнуть все теории о том, что со временем любовь проходит. Почему именно прыжок? И зачем было писать эти напоминания? Показать, какие мы с ним романтики? Или это судьба? Потому что сейчас, когда нет никаких «нас», и я даже не знаю, почему так случилось, это маленькое сообщение, словно бомба замедленного действия, уничтожила меня до конца. «Любовь – это битва. Заранее проигранная». Так, кажется, написано в той книге? Я закрыла глаза. Вечером я приду на эту крышу. * Упоминается книга «Любовь живет три года» Фредерика Бегбедера.