Ангедония

Утро приходит после каждой ночи, после каждого «прощай», после каждого «я себя ненавижу». Приходит и вселяет надежду, дает шанс. Каждое утро, которое я встречаю теперь, начинается одинаково. Я просто открываю глаза и подолгу смотрю в потолок. Не потому, что это мне нравится, а просто не хочется ни о чем думать. Если не видеть ничего вокруг себя, то и мысли не лезут в голову. А мне не нужны мысли. Мне сейчас ничего не нужно. Все вокруг думают, что у меня тяжелейшая послеоперационная депрессия, что мне нужна помощь психиатра, таблетки, курс гипноза... Пусть думают. Это их право. Они приходят, о чем-то говорят, пытаются заставить и меня сказать что-то, но я упорно отмалчиваюсь, потому, что все слова пустые и не складываются в то, что мне нужно. Я нахожусь в поиске жизненных сил, рывка, чтобы подняться, но разве они поймут меня? Никто ведь даже не знает, из-за чего именно я переживаю все эти четырнадцать дней, проходя реабилитационный курс в больнице для восстановления функций моей оставшейся почки. Никто, кроме мамы, Виктора и Андрея. Когда я отходила от наркоза, меня за руку держал папа. Меня сильно трясло, тошнило, хотелось пить. Было очень больно, очень... - Как Настя? – спросила я, еле ворочая языком. - Все в порядке, дочка. Она с мамой и пришла в себя. Ты ее спасла, - ответил он, крепче сжимая мою руку. – Правда, с тобой во время операции были проблемы. Врачи, видимо, задели сосуд, и было внутреннее кровотечение. Но сейчас все хорошо. Я почувствовала облегчение. Отец не знает. Я снова уснула, потому что медсестра вколола мне успокоительное или обезболивающее, не знаю. Но главное, что Настя жива. Снова провал в памяти. Вроде я очнулась, в бреду просила воды. Рядом крутились медсестры, вытирая мне рот и кладя на бок, чтобы я не захлебнулась от своей тошноты. Я тяжело отходила от наркоза. Заходил какой-то врач, осматривал меня, затем сказал, что мне еще нужно поспать, и мир вновь погрузился во тьму. На следующий раз было легче просыпаться. Правда, совсем не было сил держать глаза открытыми, но Виктор Александрович, который на этот раз дежурил в больнице, настойчиво просил меня не засыпать. Оказалось, я спала уже третьи сутки, и у меня могут быть пролежни, если я не буду вставать. Он поставил мне капельницу с какими-то витаминами, сам подал мне стакан с водой. Спросил, как я себя чувствую. Я отпила немного такой желанной воды и решила не отвечать, потому что, во-первых, мне было трудно разговаривать, а во-вторых, больно вспоминать. Хотелось, конечно, уточнить, точно ли я больше не ношу никого под сердцем, но что-то подсказывало мне, что нет смысла лишний раз себя терзать. Я и так чувствовала, что во мне теперь нет не только одной почки... Но, все же, была какая-то надежда. Хотя, кто знает, может так даже лучше. Леша не пришел ко мне, даже когда у меня в семье случилось такое горе. Да, мы расстались, но мы ведь не обязаны быть врагами? И кто, как не парень, который знает меня чуть ли не лучше моих родителей, может меня поддержать? А если бы я наглоталась таблеток и умерла, он бы что, даже на похороны мои бы не пришел? Такому человеку необязательно знать, что я ждала от него ребенка... После того, как я это осознала, к Кате, приходившей ко мне чуть ли не каждый день, появилось необъяснимое мне отвращение. Она его и теперь защищает! До сих пор у нее проскальзывают фразы, которые, по ее мнению, должны подвигнуть меня на извинения перед «бедным страдальцем». Однажды я не выдержала и накричала на нее, прогнала и сказала, что больше не хочу слушать ее бред. И еще больше не хочу вспоминать про свое вранье. Правда, последнюю фразу я всегда проговаривала мысленно. Вот очередное утро. Я в палате, лежу без движения, чувствую легкую пульсацию в области поясницы. Врачи оставили мне там, на память, маленький шрам, который частенько болит, порой мешая спать по ночам, заставляя вновь и вновь пить обезболивающие. Я знаю, что скоро придет медсестра с утренней порцией таблеток, и я осторожно, чтобы не разошлись швы, пойду умываться, чистить зубы, избегая своего отражения в зеркале. А потом придет оно – чувство пустоты внутри, сводящее меня с ума. Я заплачу, вернусь в палату, скрывая свои слезы от других, и вновь моя душа начнет выворачиваться наизнанку, словно меня жгут изнутри. Через час я успокоюсь, мой завтрак, принесенный замученной медсестрой, уже остынет, и я, возможно, даже съем что-нибудь, но лишь для того, чтобы не выслушивать от врачей, что я совсем не думаю о своем здоровье. Но это утро будет особенным. Сегодня Насте впервые за долгое время разрешат выйти на улицу. Со мной. Ради этого я выберусь из палаты. Ради этого я буду улыбаться, подбадривать ее, чтобы моя бедная сестренка ни за что не догадалась, каких жертв мне стоило спасти ее. Тем более, сейчас ей надо быть уверенной, что у нее есть семья, которая и правда ее любит. Но встретимся мы только после обеда, а пока у меня есть время, чтобы привести себя в порядок. Я собрала в пакет все, что понадобится мне в душе, накинула халат и аккуратно вышла из палаты. Медсестра на посту внимательно на меня посмотрела, видимо оценивая мое состояние. Она ничего не сказала, значит, не все так плохо, как мне кажется... Я впервые за четырнадцать дней принимала душ. Удивляюсь, как я раньше сюда не пришла – это такое облегчение, когда вода уносит вниз по трубам твое отчаяние, а заодно грязь и неприятный больничный запах. Мне не разрешили делать воду сильно горячей, потому что снять швы должны лишь через два дня, и есть риск, что боли опять вернутся. Но и теплой воды было достаточно, чтобы на душе стало светлее и чище. Я насухо вытерлась, надела чистую футболку и спортивные штаны, которые привезла мама, нанесла немного крема на кожу, по привычке. Я даже в зеркало посмотреть могу, кажется... Хотя, нет, лучше не буду. - Ушакова, ты тут нормально? – в душевую заглянула молоденькая медсестра, которая частенько в моей палате пряталась от работы. Признаться честно, она мне надоела до зубовного скрежета своей болтовней, но я не имею права кидаться на людей, если мне плохо. - Да, спасибо, Ксюш. Вот уже выхожу, - ответила я сдержанно. Она прикрыла дверь и куда-то смылась. Слава богу. По пути в палату я увидела Виктора Александровича с моей больничной карточкой, которую он внимательно изучал. Он стоял, словно истукан с острова Пасхи, посреди коридора, и больные, поглядывая на него, бочком «расползались» по обе стороны. Как крабы. - Что пишут? – поинтересовалась я, когда приблизилась к нему. Доктор посмотрел на меня поверх очков и улыбнулся. - На первой полосе сенсация – Марго Ушакова готова к выписке! - Хм, как я вам тут всем надоела, да? – мне даже весело стало от мысли, что когда я уеду, весь больничный коллектив соберется где-то в подсобке и выпьет неразбавленного медицинского спирта за мой долгожданный отъезд. - Да, Марго, мы даже отпразднуем! – словно читая мои мысли, ответил Виктор Александрович. - Учтите, я нацарапаю на стене, что у вас тут ужасная манная каша! Доктор внимательно посмотрел на меня и вздохнул. - Ты держишься изо всех сил, я вижу. Но не отталкивай от себя людей, Рита. Посмотри вокруг – жизнь продолжалась, пока ты плакала по ночам, и она будет продолжаться, даже если причина твоих слез никогда не сотрется из памяти. Так было всегда – твое горе, оно лишь твое, понимаешь? И надо учиться жить с ним, радоваться. Да, - он помолчал. – Надо учиться жить так, как будто все хорошо. Я пожала плечами и ушла в свою палату, чтобы не выдать нахлынувших эмоций. Он прав во всем, только вот сказал он мне это не вовремя. Через полчаса приедут мама с папой, и Насте разрешат, наконец, прогуляться. А я тут снова в слезах...

* * *

В мою дверь постучали, и я приоткрыла один глаз. С чего бы медсестрам стучаться? Обычно обед мне приносят с горсткой новых сплетен, бессмысленных слов, но никак не с проявлением банального этикета. - Ну, войдите, - буркнула я, присев на кровати. – Я готова удивля... У меня отвисла челюсть. Сначала в комнате появился букет из орхидей, потрясающий по красоте, затем и сам постучавший. Андрей, немного грустный и задумчивый, без всяких слов прошел мимо моей кровати, достал из шкафчика старую, немного пыльную вазу, и на какой-то момент замер с ней в одной руке, а с букетом в другой. - Э-э-м, а ты за вазой пришел, да? А то мне показалось, что мне сейчас подарят цветы! – сказала я, наблюдая за странными действиями Андрея. Он рассмеялся, приложив вазу к виску. - Вот я косяковый! Прости, я просто с ночной смены, немного непоследователен в действиях! Вообще все должно было быть так: «Рита, я увидел эти цветы и понял, что хочу тебе их подарить! Не вставай, я сейчас сам все сделаю!». А потом уже я должен был идти к шкафчику и брать эту ужасную вазу! - Будем считать, что первую часть ты проговорил не про себя, а вслух, - улыбнулась я. – Ты что, серьезно вернулся ради того, чтобы подарить их мне? - Ага. - После ночной смены? – не унималась я. - Еще раз ага. - И кто мне будет говорить, что я не берегу себя? Ты же спишь на ходу! А уже почти полдень! Андрей хитро сощурился, вернувшись с вазой, в которую поставил цветы, нежно-розового цвета. Комната наполнилась едва уловимым ванильным запахом. - Ты была непослушной девочкой, не кушала кашу... - Ага, и поэтому ты решил подарить мне цветы? - Да, это наказание! - Тогда я вообще есть перестану. - Я тебе перестану! Андрей плюхнулся на кровать, а я в это время наслаждалась ароматом орхидей. Даже в этой некрасивой вазе они смотрелись восхитительно! Как давно мне не дарили букетов... Я уж и забыла, как это приятно. - Спасибо большое! Андрей как-то вымученно улыбнулся, покручивая кольцо на пальце. - Ты опять мысленно разговариваешь? – в шутку предположила я, хотя в принципе ситуация не была уже такой веселой и безоблачной. За все недолгое время, что мы общались с Андреем, я уже поняла, что ему тяжело скрывать эмоции, и все, что он чувствует, всегда отражается у него на лице. После операции он заходил лишь поздороваться, почти ничего не говорил, да я и не слушала, хотя, пожалуй, единственный человек, который меня не раздражал из всего больничного персонала, был Андрей. - Ты не дала мне возможности переубедить себя. Вообще ни одной. Ну, вот и началось. - В чем переубедить? Не спасать сестру? - Не поступать так, как будто за твою жизнь некому бороться. - Моя жизнь вне опасности, в отличие от Насти. Но сейчас уже, слава Богу, все хорошо. Пожалуйста, давай не будем... - Ты говоришь, все хорошо, но ты не была там, на операции. Точнее, была, да, но ты не видела и не пережила то, что пережил я, когда хирург сказал, что у тебя сильнейшее кровотечение из-за отслоения плаценты, что нужно скорее восстановить ритм твоего сердца. И что ребенка не спасти... - И зачем ты сейчас говоришь мне это? Хочешь согнуть меня под тяжестью моей же вины? Так ты не переживай, я уже на коленях! Он замолчал, опустив голову. - Других вариантов не было, Андрей, пойми ты, наконец! Нам бы не выделили почку, даже если бы было время! Ты и сам знаешь почему... - Потому что у несостоявшихся самоубийц нет права получить чей-то орган из донорского банка... – бесцветным голосом повторил Андрей. - Я была ее последним шансом. Андрей крепко сжал мою руку в своих ладонях, отчего я вздрогнула. Я не понимала, что с ним, почему он так ко мне привязался, и сидит сейчас, чуть ли не в слезах. Что-то такое теплое было между нами, но для меня, похолодевшей словно мертвец, это было незначительным. Я не чувствовала в себе сил полюбить кого-то снова. Да что там – любовь? Мне казалось, что я вообще возненавидела людей. Они все слишком счастливые, беззаботные, словно им не страшно просыпаться по утрам, не зная, что принесет новый день. Будет ли это что-то непростительно хорошее, или, как в моем случае, погрузившаяся в молчание тихая скорбь, которая только по ночам просыпается во мне диким криком, криком о помощи. Но никто не способен залатать мои раны. По сравнению с душевными агониями, телесные все же можно залечить, зализать, ампутировать, в конце концов. Душу же не вырвешь, не продашь, не убьешь. И почему-то боль никуда не уходит! Но когда Андрей рядом, мне и правда легче. Он словно понимает меня, разделяет на какие-то жалкие сантиметры с паразитирующей во мне депрессией, но почему? - Рита... - Не надо больше, ничего не говори, - прошептала я. – Скоро я пойду к Насте, я не имею права ее волновать. Она хочет поговорить со мной о чем-то, и я должна быть готова поддержать ее. Я сломана, но Настя еще может надеяться на нормальную жизнь. И если она почувствует вину, узнав про моего... ребенка, поверь мне, она доведет начатое до конца. Я бы довела. Но я бы это заслужила, а она – нет. - Ты не одна в своем одиночестве, - сказал Андрей, долгим и пронзительным взглядом смотря на меня. Затем он встал и ушел, не оглядываясь, но я почему-то знала, что он будет возвращаться, пока я в этом нуждаюсь. Как бы холодна я с ним не была...

* * *

- Сестренка, наконец-то ты пришла! – воскликнула Настя, вставая с кровати. – Представляешь, заходил Виктор Александрович. Он сказал, что тебя завтра выписывают! Я погладила Настю по волосам, пропустив несколько прядей светлых кудрей сквозь свои пальцы. Настя сильно похудела за все это время, но сейчас она выглядела намного лучше. Круги под глазами, которые были похожи на жуткие синяки, уже сошли, да и припухлость век, вызванная проблемой жизнедеятельности почек, спала. Мы и не надеялись на такое чудо, но, видимо, все начинает налаживаться. За румянец на ее щеках и лучезарную улыбку я готова все отдать! - Да, завтра поеду домой, но потом опять придется сюда вернуться, чтобы снять швы. - Мы пойдем на улицу? – нетерпеливо спросила Настя. - А ты уверена, что хорошо себя чувствуешь? Доктор говорил, что твой организм все еще слаб и восприимчив к разным вирусам... - Но сейчас лето, какие вирусы? – улыбнулась Настя. - Да, ты права, - я сдалась. – Папу с мамой не хочешь дождаться? Они должны скоро подъехать. Настя растерянно посмотрела на меня и, взяв за руку, повела к двери. - Мне с тобой поговорить надо, но здесь не могу – стены давят. Что же она хочет мне сказать? Хотя, я, наверное, могу предположить, ведь того сложного разговора, касающегося Настиной попытки самоубийства еще не было. Мама с папой решили не настаивать, ведь и так ясно, что она жалеет. Тем более, когда Настя очнулась, она первым делом начала извиняться, но ее состояние было тяжелым, поэтому эту истерику быстро ликвидировали порцией успокоительного. Когда я смогла вставать и пришла к ней в палату, Настя смогла лишь сказать «привет», а потом долго плакала, обняв меня. Это и было ее объяснением. Она знала, какую ошибку сделала. Она этот урок поняла, а это главное. В больничном городке, где мы сейчас находились, был парк, маленький и чистый, почти стерильный. Я даже удивилась, что в этом городе еще есть такие чудные места. Жаль только, что для того, чтобы тут очутиться, надо побывать на операционном столе или переболеть какой-нибудь болезнью. Как по мне, то лучше быть здоровым и дышать уличной пылью, чем сидеть здесь в тени ухоженных деревьев, зная, что тебя в палате все еще ждут таблетки и уколы, а еще эта отвратительная больничная еда. Мы сели на лавочку и, жмурясь от солнца, продолжили разговор. - Рит, я должна тебе кое-что сказать, но мне стыдно... - Глупости какие... Мы же сестры – тебе нечего стыдиться. - Дело касается нашего переезда... Мне так страшно и совестно перед отцом, но я поняла, что не смогу без мамы, - на одном дыхании выпалила Настя. – Я сделала ужасную вещь с собой. Но когда я ее уже сделала, я поняла, что меньше всего на свете хочу умирать! По крайней мере, не извинившись перед мамой... - Ты не виновата перед ней ни в чем! – воскликнула я, вспоминая свои личные обиды, которые до сих пор держались в голове после обвинений нашей матери тогда в больнице. – Я не собираюсь настраивать тебя против кого-либо, но твоей вины нет. Ты ребенок, а мы, трое взрослых людей, не смогли тебя уберечь и поддержать... - Ты кое-чего не знаешь... – Настя посмотрела на меня взглядом, полным печали. - О чем? Не молчи, пожалуйста! - Ты была в университете в тот день. Мама вышла к соседке, а я взяла телефон и набрала номер этого Генриха. Я накричала на него, просила оставить маму и нашу семью в покое, я проклинала его за все, что он сделал. И мама как раз в этот момент зашла домой. Мы поругались. Сильно поругались. И тогда я сказала ей, что ненавижу ее и попросила уехать, как можно скорее... Поэтому она не приезжала так долго из Астаны. От шока, который я испытала, я разве что не упала с лавочки. - Что? - Видишь, я так виновата... И я рада, что ты спасла меня! Я очень многое переоценила, хоть и путем таких жертв! – Настя всхлипнула. – Мне нет оправдания, я знаю, прости меня, если сможешь за твою почку. И вообще за все! Я уеду с мамой в Германию. Она меня простила, хоть я и не заслуживаю этого... Значит, мама не возвращалась, потому что Настя требовала этого? Теперь я понимаю мамино состояние, когда я сообщила ей, что случилось. Она ведь, наверняка, думала, что это я настраиваю Настю против нее. Может она пыталась сделать лучше? Уйти, когда гонят, чтобы лишний раз не напоминать о своем выборе... А сестра остыла и испугалась, что обидела маму до глубины души. Нашла таблетки, решив, что это единственно правильное решение – убить себя. Но вместе со своим здоровьем, она забрала и мое, и... - Если ты переживаешь за отца, Насть, то его отношение к тебе не поменяется, с кем бы ты не осталась. Мое тем более, - я сцепила руки в замок и до боли сжала пальцы. Мне захотелось закончить этот разговор, он причинял мне боль, расставляя все на свои места. Мама вполне справедливо себя вела, если, конечно, смотреть с ее стороны. Я бы тоже психанула, если бы моему будущему мужу наговорили всяких грубостей, а потом меня саму послали куда подальше. Даже если это сделал мой собственный ребенок. Даже если по моей вине. Но с другой стороны, есть такая вещь, как ответственность. Особая, материнская ответственность. Ее нельзя осознать намеренно, прочитать о ней, посмотреть видео урок. Это чувство приходит с первой задержкой, с первым толчком, с первым криком ребенка. И с того момента ты хранительница своего малыша, чуткая, с нерушимой любовью, которой пропитано все твое существо, и каждая клеточка в тебе принадлежит твоему ребенку... Пусть я, ставя в укор матери ее отсутствие, сама являюсь чудовищем, но моя ответственность все равно пришла. И я твердо знаю, что пока мать нужна своему чаду, она не смеет уходить. И я никогда не прощу себя. - Рита, тебе снова плохо? – всполошилась Настя, заглядывая мне в лицо. Как же мне хотелось убежать. Не видеть никого. Не слышать. - Да, Настюш, у меня, кажется, давление упало. - Давай я сбегаю за врачом? - Нет-нет, сиди, - одной рукой я набирала номер отца. Где же они? - Пап! – воскликнула я, услышав в трубке его голос. – Вы где? - Мы тут! – папа появился со стороны главного входа в больницу, а за ним шла мама, робко поглядывая на меня. Скорее всего, она прекрасно знала, что Настя мне все расскажет. Может, она сама ей посоветовала это сделать, чтобы немного изгладить свою вину передо мной. Но говорить что-то она не будет, тем более слова извинения. Я ее слишком хорошо знаю. Она не решится на откровенный разговор по душам. Это будет слишком тяжело, признать, что ты виновата во всем, что случилось. Но мне и не нужны ничьи извинения. Я просто хочу, чтобы от меня все отстали, я хочу, чтобы эта семейная драма, наконец, закончилась, хочу забыть все. Лишь один вопрос остался для меня нерешенным – хочу ли я теперь уехать? Я окинула взглядом небо, дома, людей - все, что только могла увидеть. Здесь и думать нечего...