Бункер

Все были подавлены. За неполный месяц на счету было уже три смерти. Две из них были по вине погибших же, одного подвела координация, другого психика, но последняя была самой загадочной и самой пугающей. Никто не видел, как умерла девушка, из этой смерти нельзя было даже вынести урока, от него только веяло смутной опасностью. И именно в тот день, когда свет уже приглушили, а в спальных отсеках и вовсе выключили, мы вновь услышали стук в запаянную дверь. Теперь его слышали не только мы с Робертом, все собрались в гостиной. Разговоры, и так очень вялые, моментально прекратились, повисла напряженная, гнетущая тишина. В которой особенно отчетливо было слышно: «Тук-тук. Тук». Бьюсь об заклад, половине в тот момент хотелось вскочить и убежать с диким криком, но страх парализовал всех присутствующих, включая и меня. Наверное, единственное, что могло вызвать у меня такую реакцию, это невидимая опасность. Она обычно самая страшная, потому что ты не знаешь как к ней подготовиться. – И кто там? – неожиданно хмыкнул Сергей, обращаясь к двери. Тишина стала ещё напряженнее, теперь косились попеременно, то на дверь, то на Сергея. И, когда мы уже были уверены, что ответа не последует, за дверью раздался приглушенный грохот – будто что-то упало на пол и задело дверь. Больше мы в тот вечер ничего из-за двери не слышали. – Как ты думаешь, что там может быть? – Роберт подловил меня через пару дней, когда я вновь засиделась за книгой в столовой. – Не знаю. И лучше не знать, – дернула плечом я, на сей раз позволив себе не думать над словами, потому что действительно считала, что лучше нам не совать нос не в свои дела. – Все равно, интересно, – покачал головой мужчина, с жадностью исследователя поглядывая на дверь. Ох уж этот взгляд ученых. Я такой уже видела, когда наш полевой врач полез в эпицентр действий, потому как увидел там какой-то лекарственный цветок. Он такой, видите ли, уже три недели искал по всем буеракам – что тоже, кстати, было совсем не безопасно, можно было наткнуться на вражеское укрытие, но следить за ним круглые сутки мы не могли. В тот раз обошлось, но тогда было страшно даже подумать, что было бы со взводом, если бы погиб единственный врач. Меня бы в живых уже не было, это точно. Воспоминания отнесли меня в тот день. Осень, как раз самая приятная пора – не слишком холодно, не слишком жарко, ещё не начались дожди, так что довольно чисто вокруг. По-крайней мере не возвращаешься покрытый липкой мокрой пылью с головы до ног. Для маскировки, конечно, хорошо, да вот только когда вечно в грязи, начинаешь уже забывать, как люди-то без неё выглядят, а это пугало. Я замешкалась. У меня не было красивого оправдания, типа: «Я увидела ребенка и не могла не спасти его» или «Я услышала как кричит женщина и побежала на помощь». Нет, ничего такого. Я просто почти не спала тогда, устала, вымоталась и замешкалась. Их было трое. Похоже, ещё более уставшие, чем я, потому что я продержалась минут десять. Потом кто-то из них догадался сбить меня с ног, и я улетела в овраг. Думаю, они хотели меня взять с собой, язык никому не помешал бы, но не увидели край обрыва за густыми кустами. Очнулась я ближе к ночи, оказалось, что лезть они за мной не стали, видимо решив, что после такого не выживают. А может просто не захотели рисковать или ушли за подмогой: склон был достаточно крутым. Попытка встать провалилась. Голова кружилась, но это была мелочь по сравнению с дикой болью пониже спины. «Ну, что, подруга. Спеклась?», – ещё подумала тогда я и почти сразу разозлилась. Пройти столько и помереть от того, что болит жопа? Мы уже давно изучили эту местность, так что я знала, что примерно через сто метров была узкая тропинка в кустах, по которой можно было выбраться из оврага. Мы маскировали её как могли и ставили сигналки, так что были уверены, что знаем о ней только мы, что было, несомненно, на руку. Так как встать у меня не получалось, то пришлось ползти. Медленно, осторожно, отдыхая, когда боль становилась слишком сильной. Мне повезло: у самых кустов я увидела кого-то из наших. Похоже, не дождавшись в положенное время, они отправились на поиски – это было даром свыше, я понимала, что не смогла бы добраться до лагеря одна. – Перелом, – заключил врач, осмотрев меня. – Ничего страшного, вправлю я его тебе легко, но придется полежать недели три, пока срастется. Я чуть не застонала. Людей у нас было мало, каждый на вес золота, а тут ещё лежачий больной. А ведь если вставать нельзя – за мной ещё и ухаживать как-то надо. Увидев мою кислую рожу, мужчина улыбнулся: – Да не переживай ты, не помрут там все без тебя. К нам подкрепление идет, мне сегодня по рации передали. А ты теперь имеешь право отлежаться. Тогда казалось, что всё наладилось. И время отдохнуть было, и срослось все на удивление хорошо, с подкреплением прибыл запас еды и свежая вода – местную пить было можно, но потом было очень плохо с желудком. На периодически возникающие боли внизу живота я старалась не обращать внимания – не до того было, да и с отсутствием оборудования никто все равно не смог бы сказать что не так. Списывала всё на нервы и стресс, да на тщетно пытавшуюся который месяц начаться менструацию. Зато причину смогли определить потом. Когда все закончилось, в нормальной больнице – нас всех протащили по врачам в конце. В основном смотрели, нет ли какой опасной заразы, но и к гинекологу я заскочила. Я мало что поняла из объяснений. Что-то там было про нерв в крестце, застой крови, воспаление. Особенно хорошо запомнилось слово «некроз», даже без медицинского образования я понимала, что это что-то не слишком радостное, и что просто так мне уже не отделаться. К сожалению, я оказалась права. Это подтвердили и другие врачи, из другой больницы, к которым я испуганно кинулась. Сделать уже ничего было нельзя, нужно было вырезать мертвый кусок плоти. Операция по удалению матки прошла хорошо. – Я что-то не то сказал? – услышала я обеспокоенный голос Роберта и встрепенулась. Похоже, я слишком ушла в себя. Так, что это даже стало заметно со стороны – плохой признак, но вечером можно немного расслабиться. – Нет. Просто кое-что напомнили. – А, бывает-бывает, – он понимающе покивал. Его сочувствующее и отвратительно понимающее лицо встало у меня перед глазами. На то короткое мгновение я разозлилась настолько, что захотелось вбить ему это «понимание» куда поглубже. Что он может вообще понимать, разве он вместе со мной проходил этот ад, разве он бывал там же, да хотя бы вообще разве попадал в отдаленно похожий кошмар? В тот момент я чувствовала настоящую, живую ненависть ко всем тем слабакам которые с умным видом вещают по телевизору и на форумах: «Нужно пытаться понять другого, вы же не можете знать, что он прошел». Я могу знать, черт побери, я могу это видеть! Такое не исчезает, от такого невозможно избавиться или забыть, даже пройди ты сотни психологов с их умными лицами и километровыми рекомендациями, такое остается в глазах и внутри навсегда. И никто, кто не прошел то же, не сможет этого понять. Видимо, злость отразилось на моем лице, потому что мужчина отпрянул. Это меня и отрезвило – он был гражданским лицом. То есть тем, кого я обязана была защищать. Защищать, а не нападать из-за того, что когда-то совершила глупость. Я глубоко вдохнула, приводя мысли в норму, моя злоба меня вообще не обрадовала, я считала, что смогла от неё избавиться. Злость хороша только на первых порах, когда ты ещё ничего не знаешь и не умеешь, тогда она помогает выжить. Ты не чувствуешь боли, ты не чувствуешь страха, двигаешься вперед и главное не тормозишь. Но потом она начинает мешать. Путает мысли, заставляет поступать импульсивно, движения становятся менее отточенными, поэтому потом, когда уже что-то умеешь и что-то знаешь, приходится учиться сдерживать себя. – Бывает, да, – я даже изобразила подобие улыбки. – У всех здесь есть какие-то неприятные воспоминания. Роберт покивал, но разговор потихоньку загнулся. Впрочем, я не была расстроена этим фактом, думать о существах и таинственной двери мне совсем не хотелось.