Шепот тишины

"Тише-тише. Это не должно звучать так громко." Обнимая свои жесткие коленки, она тихо бьется спиной о стенку, что пахнет чем-то гнилым и лишенным сухости. Лишь лучик света, пробивающийся через грязное окошко палаты, кажется звенит. Он жарит все те мельчайшие влажные уголки комнаты и шкворчит, словно хлеб, брошенный и забытый на сковороде. Но ему все равно, что она, облизывая сжеванные губы, ощущает горелый привкус на языке. Угли плесени и бетона. Они пропитывают насквозь ее кожу, заставляя корчиться в агонии, с чувством растворяющихся органов в этой непомерной грязи. Этого звона попавших в ловушку нитей света хватает для того, чтобы разбередить едва успокоившиеся нервы. Этот треск проходящей сквозь него пыли, оглушает, словно крик о помощи прямо над ухом. Болезненно съежившись, она мечтает о том, чтобы все это прекратилось. Звук будто причиняет ей ощутимые страдания, пока попытка скорчиться и исцарапать собственное тело - словно хорошая идея спрятаться внутри себя, не венчается поражением. "Пожалуйста" Но луч не слышит ее мыслей. Будто издеваясь, он продолжает пробиваться через какую-то найденную щель, продуваемую ветрами. Изо дня в день он окрашивает потолок белым пятнышком, которое медленно спускается к полу, прожигая ровную темную полосу, на которой не осмеливается расти даже плесень. Ежедневно, ежечасно, ежеминутно - все эти термины не имеют и малейшего смысла здесь. Не существует такого понятия как "время", тут эта единица измерения не действует. Ее просто не существует, будто кто-то вытащил старые батарейки из часов и забыл засунуть новые. Привычное всем нам тиканье хитроумного механизма - как классическая давно забытая мелодия, которую мы слушаем с чувством эйфории, прикрыв глаза в блаженстве. Но в этом месте нет проигрывателя и даже рояля. Лишь гнилые стены растекающегося бетона и грязь, грязь. А еще! Когда безумный взгляд перестает считать нитки в тухлом матрасе... Когда уши привыкают к безмолвию и редкому топоту насекомьих ножек, утопающих в мху, и раздражающим соприкосновениям капель и пола... Вот тогда она начинает слышать их. Эти вопли. Они напоминают те самые страхи, что засели где-то в глубине сознания человека. Они рвут и мечут внутри ее тела, и она не понимает кто именно кричит. Она не знает - может именно ее горло издает эти мучительные звуки отчаяния и боли. Иногда она просто не понимает ее это тело и существует ли она. И тогда, чтобы почувствовать себя в реальности она начинает биться о стены, что обиты сгнившим войлоком, когда-то служащим для смягчения ударов. Раздирая свою кожу, она потихоньку приходит в себя, возвращает ясность ума, хотя отчаяние и безысходность вскоре опьяняют ее рассудок и она снова и снова бездумно слоняется туда-сюда, в надежде ощутить хоть что-нибудь кроме страданий, разрывающих ее тело. Двери в палаты когда-то запирались. Когда-то, когда железные щеколды и замки еще не разъела ржавчина, а большинство пациентов были живы. Когда-то, когда персонал еще относился к своей работе профессионально. А сейчас... Сейчас ничто не кажется логичным. Если ты встречаешь санитара, по ошибке заглянувшего в коридор этой части клиники, то ты сталкиваешься не с человеком, а с... Боль, страх и снова боль, пока ты, после темной полосы перед глазами снова не оказываешься в своей, а может и чужой комнате. Только с новыми синяками и, возможно без всего того барахла, что ты успел скопить за свое тщетное существование здесь. Они любят считать своих пациентов "никем". "Никому" не нужен паек, что он кровью и потом заработал, отгрызая кому-нибудь конечность. Никого не интересует состояние находящихся здесь. И уж точно никого не интересует Ее состояние. О ней стараются не говорить. Ее стараются не замечать. Потому что она - это не то, что можно понять. Она - то, что они не могут объяснить.