Главная составляющая паззла

POV Гермиона Грейнджер Прошло четыре дня с момента моей выписки. Все это время я провела в библиотеке, читая доступную информацию о способах поиска людей. Увы, любой мало-мальски правдивый и осуществимый способ требовал частицу либо вещь разыскиваемого… Рон принес из спальни мальчиков какой-то черный носок, смущенно пробормотав, что «он лежал в сундуке возле кровати Гарри, и, кажется, я его в прошлом году в таких видел, он мог забыть его тут». Вероятность маленькая, но все же стоило попробовать. Мы заперлись в туалете Плаксы Миртл. Это заброшенное помещение со взбалмошным привидением – последнее место, где нас стали бы искать. Заклинание из книги было певучим и длинным. Прочитать его точно с первого раза у нас не очень получилось. С такими сложными заклинаниями я еще не сталкивалась. Однако несколько попыток спустя, когда я произнесла финальные слова, помещение начало постепенно погружаться во тьму, а потом полумрак прорезал яркий свет. Перед нашими взорами начала вырисовываться картинка. Действие до боли мне напомнило маггловский кинотеатр. Из кончика волшебной палочки тянулся тоненький лучик, преобразующийся в нечеткое изображение. Тем не менее, человека на картинке мы узнали, им оказался… Симус Финниган. Наш сокурсник собирал вещи. Какое разочарование. Паника за Гарри усиливалась, и я собиралась после финального в этом году ужина сама пойти к Дамблдору. В Большом зале было многолюдно, но тихо. Ученики были напуганы прошедшим годом, всеми этими нападениями, пропажей Джинни Уизли. Никто не верил, что ее найдут живой, и никто не знал, вернутся ли ученики в школу в будущем году. Я поежилась от такой гнетущей атмосферы. В Хогвартсе в этом году, наверное, впервые в его истории, было жутко, и все считали дни и часы до отъезда. На Рона было страшно смотреть. Потерять младшую сестру, в таком юном возрасте – должно быть невыносимо больно. Джинни была скромным, но добрым ребенком. Остальные Уизли лениво ковырялись в тарелках, а то и вовсе просто гипнотизировали их взглядом, не прикасаясь к пище. Вдруг зал заполонили совы… Сотни птиц несли в своих лапах какие-то листовки, которые бумажным дождем посыпались на столы учеников и учителей. Я увидела ужас на лицах тех, кто уже успел прочитать то, что было на них написано, и поймала ближайшую летящую бумагу. На ней увидела страшную фотографию пролежавшего какое-то время в воде трупа мальчика… Мальчика с характерным шрамом-молнией на лбу. И хотя фото было черно-белым, слезы полились у меня из глаз. Это был он. Гарри. Наш Гарри. Мертвый… Надпись под фотографией расплылась в глазах, но я все же сумела прочитать буквы, написанные красивым почерком. «Где Гарри Поттер?» Одна простая фраза, оказывается, может причинить столько боли. Я подняла глаза на директора Дамблдора и преподавательский стол. МакГонагалл прикрывала рот рукой, а во взгляде, которым она одарила директора, явно виднелись растерянность и… ненависть? Сотни голов повернулись к Дамблдору, ожидая реакции. Ожидая пояснений. Девочки разных возрастов и многие мальчики младших курсов едва сдерживали слезы. Никогда еще такая тишина не воцарялась в Большом Зале. Гробовая. Пугающая. Только нервно сглотнувший рядом Рон дал понять, что нас не оглушили с помощью Силенцио. Не все любили Гарри Поттера, но он никому и никогда не причинил зла, и даже беспричинная ненависть поутихла на фоне таких новостей. Дамблдор сидел, устало прикрыв глаза. Он врал всем. Всем! Он один знал правду все это время и делал все, чтобы она не просочилась наружу. Как он мог?! Ведь мы всегда ему доверяли. Это просто невозможно. Рон смотрел на директора с нескрываемой ненавистью. Казалось, дай ему возможность – и он вырвет старику всю его седую бороду, но вместо этого Рон свернул полученную бумагу в комок и, разогнав ее Вингардиум Левиоса, запустил в Дамблдора с криком: «Про что еще вы нам наврали?». Я схватила друга за плечо, не зная, чего от него ожидать дальше в таком состоянии… Клочок так и не долетел до преподавательского стола. Все-таки Рон не идеально освоил заклинание, зато Фред с Джорджем не растерялись и, последовав примеру младшего брата, отправили скомканные листовки в сторону директора. Следом мгновенно оживился почти весь наш факультет. Началась полная неразбериха. Возгласы и шуршание бумаги лишь на секунду слегка стихали, когда Северус Снейп принялся уничтожать летящие снаряды одним взмахом палочки. Перси пытался угомонить взбесившихся студентов, но делал это явно нехотя. Так, чисто для галочки статуса «старосты». Я не сводила глаз с Дамблдора. Он по-прежнему сидел, прикрыв глаза, но потом, сняв свои очки-половинки и убрав их в карман, тяжело вздохнул, массируя переносицу. Затем он лишь мельком глянул на МакГонагалл, которая, приоткрыв рот, слегка закачала головой. Встав со своего места, Директор направился к выходу, под шумы и возгласы. Впервые на памяти учеников директор ушел из зала, провожаемый недоумевающими, разозленными, оскорбленными взглядами преподавателей, молча. POV Вернон Дурсль Грохот от медной миски разнесся по всей камере. Гребанный идиот Хэйнс, вновь задел её во сне ногой. Каждую ночь, в которую мне удается заснуть, что-то происходит. Либо новый сокамерник, либо протекший унитаз, или, как сейчас, режущий звон посуды. Миска уже перестала крутиться, но в ушах по-прежнему стоит этот звук. В нос мгновенно вдарил омерзительный запах. Тот, от которого я не мог избавиться с самого дня смерти Гарри, тот, который невозможно было перебить ничем. Казалось, в мире других запахов больше не существует. Запах мучительной смерти… Кровавой, мерзко-блевотной, бессмысленной и незаслуженной. Я мылся на воле, меня обрили и продезинфицировали по прибытии сюда, но ничто не смогло уничтожить этот запах. Казалось, им пропиталась сама кожа. Я в этом месте один. Совершенно один. Вероятно, вы знаете, что виновных в убийстве ребенка не особо жалуют в тюрьмах. Моя участь не стала исключением. В первый день мне отбили селезёнку и кажется, почки. Около суток блевал с кровью, но особую помощь мне так и не оказали. Пришел фельдшер, поставил капельницу и, сказав, что грубых внутренних повреждений нет, ушел. Голова кружилась, и все, чего хотелось – это содрать гребаную воняющую чужим трупом кожу. Я сдирал ее ногтями с лица и рук, пока врачи не привели нового больного. Меня подняли на ноги, плеснули на самые глубокие царапины спирта и выпнули из медпункта, ведь коек больше не было. Иногда я вспоминаю Петунью и Дадли, мысленно беспокоюсь за них, но не могу зацикливаться слишком долго. Один из сокамерников, узнав, что у меня есть жена и сын, пригрозил добраться до них по истечению срока. Я стараюсь не думать о том, какие гадкие мысли крутятся в его голове. Срок, который он отбывает, уже не первый, и ничто не мешает ему получить новый. Тут много таких. Пребывание в тюрьме стало для них привычкой. Они не успевают выйти, как вновь попадают сюда. Являются чуть ли не местными авторитетами. Забьют кого-нибудь до смерти в темном переулке и возвращаются. Тут есть кров, еда и вода. Им для жизни большего и не надо. Разговариваю мало. Таким, как я, лучше не привлекать к себе внимание. Боюсь, нового избиения я не выдержу, может случиться внутреннее кровотечение. Столько боли за такой короткий срок я никогда не испытывал. Весь в грязи, в крови, и все, что они делают - это переступают через тебя. Очень часто стал ловить себя на мысли, что мне некуда деть накопившуюся злость. Никак не снять всю эту обиду из-за собственной беспомощности. Осточертело быть ничтожеством. Злость кипит, заставляя сосуды практически гореть. Я сжимаю пальцы в кулаки, и костяшки становятся белее снега. Даю себе обещание однажды, хотя бы раз, прекратить все это.