Ну вот и расстались...

Посвящается одному пикантному слуху… Не судите строго, просто захотелось еще разочек здесь оказаться) ) *** Настроение отвратительное. Во-первых, устал — нагрузка чересчур велика. И хотя далеко не стар, мальчишкой точно не назовешь, силы кончаются быстрее, чем, скажем, три-четыре года назад, когда все давалось легко, когда удачу не надо было зазывать любыми доступными (и не только доступными) способами — сама ластилась и вилась у ног. Во-вторых, все это — нежданно, непредвиденно, невозможно, а оттого особенно больно. Усталость утроилась с тех самых пор, как он впервые об этом услышал. И сразу поверил. Так что получается не услышал, а правду узнал. Ему немножко смешно (ведь смех сквозь слезы — это нормально?): неужели это и в самом деле работает? Неужели вот так оно и происходит — тем же самым по тому же месту? Бумеранги, бумеранги… Весь мир — сплошные бумеранги. Так чего же он хочет? Ах, боже мой, он хочет лишь одного: чтобы боль не разрывала на части. И ведь при этом надо соответствовать ситуации. Быть на высоте. Быть таким, как прежде — потрясающим. И постараться хотя бы не спиться. А Он? Он кидает короткие, злые взгляды и едва не рычит. И виноватым себя не чувствует. Во всяком случае, перед ним. Зубоскалит, болтает, смеется как ни в чем не бывало (хотя он готов поставить на кон все свое состояние — на душе у него черным-черно, не позавидуешь), и расстояние между ними сократил так, что не докричаться. В особенности глазами. Да он и не пытается. Он даже смотреть на него не хочет, хотя так давно и так страстно мечтал об этом законном сближении, когда никто не посмеет придраться к тому, что двое стоят слишком близко и смотрят друг на друга в упор… Он незаметно (будем надеяться, что его бешеный интерес и в самом деле не слишком заметен) за ним наблюдает. Выглядит так себе: похудел, морщины обозначились резче (совсем как тогда, и от этого сердце виновато щемит). Движения суетливы, повышенная нервозность, которую он довольно неловко прячет за балагурством и уморительными гримасами. Проходит мимо, слегка косится, но даже не останавливается. Какого, блять, черта? А как же «я тебя обожаю»? Где неотрывная лучистая синева, от которой мороз по коже? Конечно, ему сейчас нелегко. Еще бы, такой прокол. Но надо было думать, черт побери, прежде чем расстегивать ширинку и доставать свой… Все, хватит. И без того тошно. Не самые подходящие мысли для существующего момента. Надо быть в форме, причем в наилучшей, он и так с трудом удержался, чтобы не сделать пару лишних глотков. Настроение отвратительное. И не хочется ничего. Сбежать бы отсюда к чертовой матери. А ведь так ждал, так надеялся… * На спину ложится ладонь и быстро скользит между лопаток. Он с трудом удерживается от крика — непредвиденное и оттого еще более острое удовольствие. (Хотя не так давно эта ладонь скользила по его голой спине. И не только ладонь… И не только скользила… И не только по спине… Черт, черт, не надо об этом. Не сейчас.) Но не оборачивается. И даже брезгливо поводит плечами — какого хуя лапаешь? — Дуешься? Ни хрена себе! Это он хорошо сказал. Да, дуюсь. Есть немножко. — Отвали. — Да пожалуйста. Вот теперь Он по-настоящему дергается — ведь и в самом деле уйдет, а он так жаждал оказаться в зоне его тепла — и поворачивается вполоборота: — А ты как думаешь? — Думаю, да. — Ты бы лучше тогда думал, когда… — Когда — что? — звенящим голосом интересуется Он. — Сам-то ты много думал? Что ответить? В чем упрекнуть? Справедливость восторжествовала, какой бы дерьмовой она ни была. — И как только тебя угораздило, старый дурак? — Рассказать, или сам вспомнишь, как это бывает? Он редко его упрекает — оба они решили, что жизнь продолжается, и ни к чему возвращаться к прошлым обидам. Но сегодня, как видно из-за собственной смуты и неразберихи, желчь из Него так и льется. — Так все это мне назло? Да? Он преувеличенно громко смеется — запрокидывает голову, блестит зубами: — Звездная болезнь в стадии кризиса? Считаешь, все случается только из-за тебя и только на тебя в этом мире может стоять? — Врешь. — Его трясет с головы до ног, потому что он вдруг отчетливо понимает, что так оно и было на самом деле: Он просто развлекался, просто получал удовольствие. Дрожь усиливается. Даже повернуться нет сил. — Трепло. — Я? — звучит насмешливо, но укоризненно — в отличие от тебя я повышенной брехливостью не страдаю. — Прекрати. Не обязательно вспоминать об этом сейчас. Ты не представляешь, как мне хреново. — Ну почему же… Все верно. Уж Он-то наверняка представляет. Он не знает, чего хочется больше — врезать или встать на колени и умолять о прощении. Кто из них двоих это начал? И что же, черт возьми, будет дальше? — Поверить не могу. Как в плохом анекдоте. — Да уж. — Невыносимо даже думать об этом. — Не думай. Прими как факт. В любом случае это моя проблема. Он не раз убеждался, насколько жестким может Он быть — об него в кровь разобьешься, а он и бровью не поведет. Но на то всегда были причины. Он был причиной. Груды переломанных костей у обоих — кто из них двоих это начал? И ему ли роптать? Но так и тянет. И роптать, и упрекать, и в морду дать хорошенько. И поцеловать, да так, чтобы ослаб, чтобы от жесткости ничего не осталось. А потом снова дать в морду. — Могу я как-то тебя утешить? Он закрывает глаза и делает очень глубокий вдох. Сволочь, ублюдок. — Пошел ты… К черту все. И поворачивается к Нему лицом. И смотрит в глаза — глубокие, синие. А в них — и печаль, и счастье. Он истерзан, но счастлив. — Попробуй. Может быть, и получится. — И отчаянно скулит: — Я… … люблю тебя, сволочь. Он улыбается: — И я. Ну и ладно. Пусть. Переживем и это.