Ну вот и расстались...

Посвящается любимой Наташке) Чтоб все были здоровы! © *** Он в изнеможении плюхнулся в кресло, вытянул ноги, расслабленно обмяк и закрыл глаза. — Поверить не могу — дома… — Странно, что съемную квартиру ты называешь домом. Улыбка тронула губы: — Ничего странного, где ты, там и дом. Для меня — точно. — Откуда такая сентиментальность? — Я всегда был сентиментален, разве ты не заметил? — Ресницы дрогнули, одарив лукавым, разбавленным усталостью блеском. — Всегда. Плачу как дитя малое, например. — О да. — Он рассмеялся и подошел ближе. Наконец-то он подошел ближе. — Этого у тебя не отнять. Одна из твоих особенностей. Очень милых. Но Он не улыбнулся в ответ, подумав вдруг с легким испугом, что в безобидные рассуждения о его нелепой чувствительности вплетается нечто личное, и сгруппировался, коротким рывком выпрямляясь в кресле. В груди стало горячо и тоскливо. Да, плакал. Как много он плакал… тогда. Но по-другому было нельзя. Невозможно. Иначе боль и вина отравили бы его сердце и душу необратимо. — Ты… Он присел перед ним на корточки и ласково заглянул в глаза — успокойся, я не имел в виду ничего такого. Просто сказал. И Он снова расслабился, уткнувшись лбом в короткий вихор на макушке. — Ну и стрижка. — Не нравится? — Нравится. Всё нравится. Кроме пота, которым я пропитался. — Немудрено. Работаешь на износ, с полной отдачей, забыв обо всем на свете. — Не всегда. Последние полчаса, например, я думал только об этой минуте. Удивляюсь, как у меня не встал. Он снова засмеялся — весело, беззаботно — и с нежностью провел ладонью по беспорядочным локонам, запустив пальцы в самую гущу, наслаждаясь остатками теплой влаги. А потом поднялся, освобождая дорогу. — Халтурщик. Хотел бы я взглянуть на эту картину. — Думаю, у тебя ещё будет такая возможность. — Он пружинисто подскочил и выпрямился во весь рост. — Я в душ. — Эй, — раздалось за спиной. — Что? — обернулся он. Он молчал, продолжая оставаться на месте, и вскоре раздался страдальческий стон: — Боже… Ты отлично это умеешь, да? — О чем ты? — Вот так стоять и смотреть. И у меня сами собой раздвигаются ноги. Не противно трахать такого взмыленного? — Трахать? Какие дикие у тебя фантазии. Никто и не собирался… Но был подхвачен необузданным вихрем. Руки уже настойчиво шарили по спине и бокам, впивались в ягодицы, тиская с болезненной силой. Худое, гибкое тело вжималось грудью и животом, рот обжигал отчаянным шепотом: — О, блять, какой ты… — Какой? — задыхался Он в этом кружении, шалея от возрастающего давления в брюках и от желания прижать ладонь к отяжелевшей ширинке, обхватить со всей силы. Так быстро у него вставал только на этого психа. — Какой? — Черт знает какой. Всегда хочется тебе дать. — Выплюнь жвачку, чертов ублюдок, я собираюсь тебя целовать… Это никогда не закончится, думал Он, вгрызаясь в солоноватые губы, когда-нибудь я просто сойду от него с ума. Они лежат на полу, и в его расстегнутых брюках давно уже орудуют нетерпеливые пальцы. Это бесподобно, это заставляет его стонать и высоко подбрасывать бедра, но он не близок к оргазму, и это прекрасно, потому что на этот раз у него особые планы… — Подожди, — с сожалением останавливает Он ласку, вынимая руку и опуская её себе на живот — нежно поглаживает, накрывая ладонью. — Не спеши. — Что? Что случилось? Тебе не… Я сделал что-то не так? — Не будь идиотом. — Он со стоном прижимает его пальцы к губам — длинные, тоже солоноватые и бесконечно родные. — Когда было такое? Ложись на меня. — Зачем? — Это шутка? — О… — Он вырывает ладонь и обнимает — так крепко, что перехватывает дыхание. Но голос звучит немного растерянно. — Послушай… — Ты не хочешь? — Хочу. Только… вряд ли смогу. Ты же знаешь, я выжат до капли. — Вот и посмотрим. Сам разденешься или мне с тебя всё это содрать? Пауза такая короткая, что и паузой не назовешь — заминка, длящаяся долю секунды. — Содрать. Он кончил с глубинным выдохом, мастурбируя себе жарко и яростно — ему чуть-чуть не хватило. Этот выжатый трахал его так сильно, так сумасшедше его долбил, что дошел чуть быстрее и сейчас отходил от оргазма, обессиленно вытянувшись рядом и успокаивающе поглаживая бедро. — О дьявол. — Фантомное ощущение заполненности не отпускало. Внутри пульсировало и сокращалось, и залитое семенем пламя продолжало гореть. Он забил меня до отказа. Его чертов член… Снова хочу его внутрь. Он навалился всей тяжестью, целуя в губы и удовлетворенно посмеиваясь. — Что это на тебя нашло? Конечно, он понял, но решил продолжить игру: — Тебя удивляет, что я захотел потрахаться? — Не придуривайся. Ты редко позволяешь такое. — Плевать. — Это потому что я уезжаю? — От вопроса сжимается сердце, наполняясь гневным протестом. Вот об этом лучше не надо. Сейчас, когда разомлевшее тело так близко, когда руки жаждут прижать его и подмять под себя, спрятать, черт побери, от чужого глаза — не надо. — Это потому что люблю. Неужели так сложно понять? Он чувствует его невольную злость, но не обращает внимания, понимая истинную причину. — Разве мой отъезд что-то меняет? Ты и сам не надолго задержишься. — Надеюсь. — И, черт побери, не надо давить на больное. — Тебе больно? Вот уж не ожидал. Он знает, что это не ссора — так, всего лишь одна из тех перепалок, избежать которые не получается, одна из зажигательных смесей их непростых отношений. Почти каждый раз это кончается одинаково — рыками, стонами, глубоким минетом и разрывающими тело оргазмами. Но сейчас ему неприятно слышать недоверие в голосе. И это не возбуждает. — Я понимаю, что мудак и придурок, что делаю страшные глупости и ошибки. Но, между прочим, люблю тебя больше всего на свете. И не могу без тебя жить. — Ого. — Отъебись. — Он поднимается. — Могу я наконец помыться? Такого он любит и хочет ещё сильнее — разъяренного и близкого к тому, чтобы снова блеснуть слезой. О боги, как сильно он любит его такого. — Разумеется. — Он садится, оглядываясь в поисках хотя бы трусов. — Надо что-нибудь приготовить. Ты голоден? — Сыт. «Куда этот чокнутый забросил мои трусы?» — Куда ты забросил мои трусы? — Утрамбовал их в твою задницу. Не заметил? Откидывая голову и ударяя себя по бедрам, Он хохочет в полное горло. — Черт. А я никак не пойму, почему мне снова хочется кончить. Он смотрит растерянно и недоверчиво, ярость быстро уступает место обиде. — Намекаешь, что тебе мало? Что я был силен… недостаточно? И подразнить бы его немного, но желание приласкать и утешить гораздо сильнее. — Достаточно. Достаточно для того, чтобы неделю даже не думать о сексе. Его улыбка лучезарна и (черт возьми, кто бы ожидал чего-то другого?) самодовольна. — Хрен тебе. Он уходит в душ и плещется там намеренно громко — вызывает. Но хрен тебе — о сытости можешь не завирать, сейчас набросишься на еду как голодный звереныш. Хорошо, что кое-кто об этом подумал и позаботился. Он одевается, вздрагивая от прикосновений белья к растревоженным ягодицам, и на полном серьезе начинает прислушиваться к позывным из неплотно прикрытого душа. Зайти к нему сейчас и согнуть пополам… Протолкнуться скользкими пальцами… Он знает, какой мольбой наполнится бархатный голос, как будет срываться он на тонкие нотки. И дрожь, и сок, и бешеная отдача в подушечки пальцев… Он всё это знает. И всё это хочет. Но не сейчас, хотя член постепенно твердеет и сладко подрагивает. Нет, нет, не сейчас. — Я и в самом деле не против хорошего ужина. — За спиной маячит ароматная тень, и Он вспоминает, что сам лишь небрежно обтерся влажной салфеткой. Отлично, думает он с искренним удовольствием, это просто отлично. Ему очень нравится осознавать себя взятым, нравится, что в нем растеклось и осталось довольно обильное напоминание о принадлежности этому человеку, ради которого он многим рискнул, из-за которого много выстрадал и которого привязал к себе намертво — да, намертво, как бы там ни было дальше. Он реалист. Но сейчас реальность сузилась до бурлящего чайника и теплых губ, покрывающий поцелуями его спину и плечи. И пусть будет так. — Ты же знаешь это, да? — Что — это? — Всё, что тебе надо знать. Обо мне. Самое главное. — Допустим. — В таком случае не дай умереть от голода тому, кто так сильно любит тебя. — Витиевато, я бы сказал, но умереть, конечно, не дам. Садись. Для тебя я заказал крольчатину в каком-то мудреном соусе. Должно быть вкусно. Ммм, пахнет замечательно… Ты сядешь или нет, черт долговязый? — Уже сажусь, не ори. Они ужинают, занимаются сексом, много целуются, принимают душ, чистят зубы и снова занимаются сексом, смотрят телевизор, умудряются два раза сцепиться по ничтожному поводу и снова целуются. Засыпают глубокой ночью, тесно прижавшись друг к другу. Этот временный дом им кажется вечным.