Ну вот и расстались...

Дорогие мои, предупреждаю: полный сумбур. Вы, скорее всего, запутаетесь в этих ОН и ОН… Но, по большому счету, это не важно… И тому, и другому одинаково несладко. Оба понимали, что когда-нибудь это закончится. Наступит день прощания, и прощание будет тяжелым, возможно, скверным и даже свинским: обиды, колкости, злость, мелочная мстительность, недостойная их любви. Они вполне допускали, что отношения, сейчас такие головокружительно яркие, порой безрассудные, ошеломившие своей новизной и запретностью, будут их тяготить. Знали, но продолжали упрямо делать вид, что всё это нормально. Бывает и хуже. Но делай не делай… Их связь лишала будущего одного и отнимала прошлое у другого. Прошлое, в котором было немало хорошего, светлого, и в котором есть самое главное — дети. Да и будущее когда-то предполагало наличие детей и долгую счастливую жизнь рядом со своей половинкой. Кто же знал, что половинка окажется обглоданной чужими зубами. Муторно, тошно, с души воротит. И, кажется, ничего другого не надо — так льнут друг другу тела и души, так нереально совпадают. И края вроде бы на первый взгляд совершенно разные, и очертания неподходящие. А гляди ж ты: соприкоснулись и сразу же вошли — выступ во впадинку, бугорочек в низинку. И кажется, ничего другого не надо. Но такая началась маета, такая неразбериха. Сегодня они, горя как в лихорадке, рвут друг на друге пуговицы и молнии, тихо матерятся, проклиная неловкость трясущихся пальцев; сжимают, гладят всё, что попадается под руку; целуют, лижут, сосут, вгрызаются до всполохов под ресницами; трахаются, трахаются, трахаются, кончают, стонут, рычат. А завтра — хоть вешайся. Потому что этого «завтра» нет. И быть не может. Секс урывками, взгляды украдкой, сны, больные и жаркие, томление, тоска, невозможность видеться неделями, а бывает, и месяцами. Тяга сверхъестественная. Такая, что готов кончить от одной только мысли о нем: думаешь, вспоминаешь, представляешь… В паху горит страшно, бедра раздвигаются сами собой — отяжелевшие, налитые, каменные. И нет муки сильнее. Где он сейчас? С кем он? Не со мной — это точно. Любовью сковало грудь похлеще, чем пневмонией: больно до слёз, и дышать невозможно. И жить невозможно. Надо как-то решать, что-то менять, куда-то бежать. Но нет сил. Хочется любить, ласкать, рассказывать родному человеку обо всём, что выкипает на дне души, хочется быть с ним каждую минуту, смотреть на него, радоваться ему, но вместо этого — злая обида, суженные глаза и ядовито усмехающиеся губы. Потому что всё не так, как мечталось, потому что жизнь — не мечта. И приходит неизбежное. — Я смотрю, у тебя всё окей. Жена твоя расцвела. Все только и говорят. Весела, счастлива. Похоже, ты неплохо её ублажаешь. — Пошел нахер, не твоё дело. Сколько раз я тебя просил… — Не моя территория? Вход закрыт, доступ запрещен? Да? — Не передёргивай. — Что ж… Не моя так не моя. Переживу. Ну, пока. Возможно, это и к лучшему. * Конечно, со стороны всё выглядит странно: два закадычных друга, двое коллег, которые на всех тусовках и сборищах, на всех официальных и неофициальных мероприятиях почти не отлипали друг от друга, ни с того ни с сего в одночасье превратились в едва знакомых, чужих. Даже на вопросы друг о друге отвечают нехотя, цедят сквозь зубы общие фразы. Конечно, это ошибка — такая демонстративная отстраненность, такое слишком явное безразличие. Но они не умеют играть в подобные игры, не научились ещё. И всё так неловко, так вызывающе глупо. Улей гудит. Сплетен столько, что хватило бы на одну четвертую Голливуда. «Вы что-нибудь понимаете?» «Интересно, чего они не поделили? Да и что им делить-то? А вообще-то… Хм…» «Очень похоже на…» «Да бросьте вы, быть этого не может». «Быть может всё. Помните, как они тогда…» «Ах… Да-да-да… А я и не подумал…» «А я вот сразу подумал!» «Развод?» «Кто с кем разводится?!» «Да черт его знает…» Улей гудит. Глаза горят бешеным любопытством, губы шепчут версии, уши жадно ловят новую информацию. Люди-то не последние, у всех на виду. И ведь у них самих не спросишь. * И только одному не до сплетен: человеку исключительно порядочному и искренне переживающему за их судьбы. За их дружбу. За их любовь. Настоящему другу. Проверенному. * — Привет. — Привет. — Как дела? — Как ты и говорил — всё окей. — Надо же, не забыл. Он тебя пригласил? — Да. — Поедешь? — Не хотелось бы. — Да и какой смысл? Всё уже решено. Всё позади. — Да. — Но ему я отказать не могу. — А я… — А ты — можешь, я знаю. Но я — не ты. — Перестань. Я тоже не могу. Мать твою, что же делать? Я не хочу… — … видеть меня? — Ворошить старое! Какого дьявола он затеял? Что за переговоры враждующих сторон? Чувствую себя героем сериала. — Ты не герой. — Спасибо. Я и не надеялся. — Успокойся. Никто тебя не заставит насильно со мной дружить. Мы взрослые люди. — Насильно? Но я дружу с тобой. — Дружишь? Очень смешно. В конце концов, надо его утешить. Он места себе не находит. Пара-другая рюмок коньяку не нарушат вселенского равновесия. — Несёшь какую-то ахинею. — Как всегда. — Ладно. Думаю, мы справимся. — Естественно. — Естественно… — У меня звонок на другой линии, извини. — Кто это там? — Никто. Всё. До встречи. * Они знали, что будет трудно, но не знали, что трудно настолько. На них обрушилось всё и сразу. И очень близко. Он не может оторвать глаз от этой проклятой венки: тонкая, синяя веточка на виске. Сколько раз он сходил с ума, прижимаясь к ней губами — ласкал, жалел её, бьющуюся беззащитно и трепетно. Как все-таки смешно он щурит левый глаз, когда опрокидывает рюмку. Как и тогда… Сколько раз Он над этим прикалывался, получая тайный щипок, если они были в компании, или откровенную оплеуху, если сидели вдвоем, мирно распивая бутылочку. Он лихо заваливал его, сдирал штаны и переворачивал на живот. — Ах ты сволочь! Смеёшься? Надо мной? Ну я тебя… Пальцы жадно впивались в кожу, раздвигали упругие половинки и резко проталкивались внутрь. — Нихрена себе! Больно же! — Терпи. Не так уж и больно. Я вчера так тебя растянул… О боже… Один лежал потом, уткнувшись носом в подушку, наполненный, дрожащий, одуревший от пережитой страсти, а другой, плеснув на дно бокала, делал большой глоток и довольно щурил левый глаз. У Него новая рубашка… Похудел, осунулся… Я очень люблю эти Его туфли. Они немного поскрипывают. Поют тихонечко. Нарочно напялил, чтобы нервы мне потрепать… Он, кажется, всё ещё один… Он один… Один… Так я и знал. * Друг старается сохранить нейтралитет — ему дороги оба. Посматривает поочерёдно на каждого в поисках ответа, который знает и так. Жизнь давно ему подсказала ответ, но от этого сердце болит не меньше. Ему ли не знать, как это бывает. Он говорит пустое, почти бессмысленное, но это бессмысленное и пустое сказать необходимо, важно. Иначе нельзя. — Вы должны были предвидеть… Поступайте, как знаете, но выглядеть при этом надо достойно. Пообещайте мне не расстаться окончательно и уж тем более — не расстаться врагами. Вы два идиота… Это ещё не конец света, всё можно пережить и не скатиться в пропасть, как некоторые. Да-да, это тебя касается. Всё, что ты вытворяешь в последнее время… Возьми себя в руки. Ты не ребенок, и знал, на что шел. Да и ты тоже хорош — распустил перья, петух. Можно быть хоть немного снисходительнее и не ранить так больно? Он же совсем расклеился. Тебе всё равно? Я же знаю, что нет. Берегите себя, мальчики мои дорогие. Он вдруг срывается на крик, сам не вполне понимая, о чем орет, что за слова раздирают горло. Но продолжает психовать, возмущаться, нервно ходить по комнате, пиная мебель. Замирает, как вкопанный, выставив палец в сторону сидящих рядом мужчин. — Я сказал, что НЕ ХОЧУ! Моя жизнь превратилась в дерьмо! — Прекрати. — В вонючее сучье дерьмо! Я НЕ МОГУ! — Чего ты не хочешь? И что не можешь? Не понимаю. С чего это ты взбеленился? Тебя никто не заставляет… — Да пусть орет. Пусть надрывается. — Оба идите нахуй! — Он орет на весь мир — так ему плохо, так невыносимо больно. И затыкается неожиданно, на полуслове, будто выключенный раздраженной рукой будильник. На комнату обрушивается тишина. Они засиживаются за полночь, так ничего и не решив, так и не рассказав Другу, что произошло. А ничего не произошло. Просто заведомо проигрышный вариант. Порвалось там, где тонко. Нервозность проходит, и дышится легче. Они выпивают, вспоминают, даже смеются. И друг на друга стараются не смотреть. — Черт, уже поздно. — Да. Без четверти час. Пора по домам. Уходят вместе… * Он зажимает его в углу лифта, не дождавшись, когда закроются двери (какой чертов ублюдок придумал эти еле-еле ползущие навстречу друг другу створки?!), набрасывается, не в силах больше терпеть, захлебнувшись знакомым запахом волос и кожи. От желания темнеет в глазах: стиснуть горячий член (душу готов продать, что у него стоит), найти родные губы, язык… Найти, именно найти, потому что ослеп от страсти. — Мать твою, прекрати… Убери руки… А сам трясется, тычется лицом в макушку, жмется к бедру своим чертовым стояком. И наверняка уже мокрый. — Отвали… А сам уже целует. И стонет. И рвется всем телом. Боже милостивый, как хорошо. Как сладко и как горько. * — Всё насмарку. Всё псу под хвост. Два месяца мучений — псу под хвост. Какого дьявола ты творишь? Сволочь. «Не хочу, не могу»… На каком мы этаже? — Черт его знает. Я несколько раз нажимал какие-то кнопки… На восьмом. — Хорошо, что не в космосе. Я кончил. Блядь! — Я знаю. Я всё-всё знаю. Я знаю, как ты кончаешь, как стонешь, как дрожишь. — Знает он… Что делать-то будем?! Он долго молчит, продолжая терзать кнопки лифта. — Застрянем… Он смотрит с обожанием и тоской. Он этой тоской навсегда раздавлен. — Я влюблён в тебя до безумия.