Ну вот и расстались...

В спальне относительно тихо. Относительно, потому что даже глубокая ночь в этом городе не повод насладиться тишиной и покоем. Город большой, шумный, не засыпающий никогда, а потому не успевающий «переварить» все события своего бесконечного дня и вечно голодный. Его ненасытная утроба требует постоянной пищи: чьего-то безмятежного счастья и больного отчаяния; радостей и печалей; встреч и разлук; рождений и смертей. Любви и тоски. Любви. И тоски. Этого добра вокруг предостаточно, и город жадно набрасывается на добычу, довольно урчит, без разбору заглатывая всё, что ему ни предложат, исправно перемалывая своим гигантским желудком людские жизни. И жизней этих столько, что городу некогда спать. Его никогда не тяготило отсутствие тишины. Даже не слишком утомленный и хорошо выспавшийся накануне, он мог заснуть почти моментально под любое звуковое оформление. Любое, кроме одного… Кроме уютного посапывания возле самого уха (надо же, такой лощеный аристократ, такой, мать его, денди, а сопит, как дворовый щенок). Вот тут ему не до сна: надо наслушаться всласть, чтобы хватило надолго. Ведь посапывание это случается в его жизни так редко. Так отчаянно редко! По пальцам можно перечесть… Сколько раз они спали вместе? Сколько раз Он вслушивался в это посапывание, боясь глубоко вдохнуть, боясь спугнуть кажущуюся нереальной ночь? Так мало, что лучше бы совсем не было. К чему бередить душу? После каждой такой ночи наваливалась апатия, и ему не хотелось ничего: ни работать, ни куда-то стремиться, строя тупые, никому не нужные планы, ни жить. Даже Его не хотелось видеть. Чтобы не мучиться. Завтра Он уезжает, и уезжает надолго. Полгода разлуки с этим грохочущим мегаполисом, черт бы его побрал, с семьей, где сейчас, тьфу-тьфу, всё относительно благополучно, мирно и даже по-своему мило, и с ним. С ним, с ним, с ним… Командировка, запланированная и ожидаемая, более того, крайне необходимая для карьерного роста, сейчас, в беззвучии спальни, нарушаемом только сонным дыханием женщины, жмущейся к нему горячим боком, кажется невозможной. Как?! Как же он сможет уехать?! Полгода не видеть… Нет! Нет! Нет! Далекий, чужой город, занесенный снегами, скованный стужей. Окоченеет он там к чертовой матери. Загнется с тоски. Он конечно же будет прилетать на денёк-другой к жене и детям, это позволяют условия командировки и краткосрочного контракта. Не в тюрьму же садится. Да и работа предстоит интереснейшая, о такой можно только мечтать. Но шанс, что в эти два дня ему посчастливится случайно увидеть Его, микроскопически мал. Сведен к нулю, если быть абсолютно точным. Да и когда? Где? Он ворочается, вздыхает, каждой клеточкой истомленного тела чувствуя неудобство любой принимаемой позы, излишнюю мягкость постели, стягивающие путы раздражающе жаркой пижамы, и вспоминает их первую ночь… Кто сказал, что даже приятные воспоминания приятны? Они мучительны. *** Это была их первая ночь в одной постели. Они ещё не стали любовниками, они только хотели друг друга до ломоты в коленях, до неконтролируемой эрекции в самое неподходящее время, не понимая, как такое возможно, и не веря, что такое возможно вообще… Ловили горячие взгляды, смущенно улыбались и поспешно отводили глаза. Они же друзья. Разве нет? Но почему тогда разрывается сердце, жжет в груди, и пересыхают слюнные железы? Почему так страшно, так преступно и с таким мучительным постоянством тянет в паху? В тот вечер они напились. Он не знает, зачем позвонил. Позвонил и всё, почти на автомате и при полном отсутствии повода: слишком соскучился, чтобы искать правдоподобную причину для встречи. Сказал просто: — Не хочешь где-нибудь выпить? И получил незамедлительный ответ: — Хочу. Тысячу лет не видел тебя, дружище. Где только их не носило в тот вечер! Они перемещались из одной забегаловки в другую, пили, закусывая какими-то орешками и прочей несущественной мелочью, а потому очень быстро пьянели. Было весело и тревожно, и даже хмель тревоги не притуплял — напротив, с каждым выпитым глотком их лихорадило всё сильнее: взгляды становились глубже и откровеннее, касания обжигали, дыхание воспалялось и смешивалось в общий горячий поток. Черт знает что такое… Близость была почти интимной, волнующей, и волнение быстро приобретало оттенок возбуждения. «Я хочу! Я… Мать твою, его колено у меня между ног… Или мне это кажется? Я хочу трахаться. Я до потери пульса хочу трахаться! С ним…» Это было уже слишком. Когда тебя неодолимо тянет к человеку, объяснение этому отыщется всегда и довольно легко. Мне с ним интересно… Он прикольный… Забавный… Умный… Родной… Когда ты человека хочешь, объяснения не работают. Какое, к дьяволу, объяснение, когда Его колено намертво застряло между твоих ляжек, член стоит колом, и одеревенели яйца… — Ты хочешь… хочешь чего-нибудь съесть? Я голодный как зверь. Съесть?! Хочу! Хочу, будь я проклят! Сожрать тебя и обсосать каждую косточку. — Не откажусь. Только вот, что? И где? — Да где угодно. Мало ли… Здесь. Он внимательно осмотрелся вокруг, словно впервые увидел: маленький паб с претензией на ресторанчик, узкие столики на двоих. Узкие настолько, что колено того и гляди раздавит чей-то охренительно дружеский стоячок. — Думаю, в этом заведении довольно сносно кормят. — Возможно. Я вегетарианец, ты не забыл? — О, черт… Забыл. — Друг называется. — Теперь не забуду. Никогда. — Так я тебе и поверил. — Правда. Никогда. Никогда. Взгляды перехлестнулись и сплелись в тугой, неразрывный узел. Глаза слезились от напряжения, и с каждой секундой учащалось дыхание. Опасно, очень опасно… — Ч-чего бы ты хотел? — Ну, например… Брокколи. Я люблю брокколи. — Что?! — Его красивые брови удивленно взметнулись. — Эту зеленую гадость? Ты любишь нечто безвкусное, похожее на… Он тогда серьезно обиделся за брокколи. Сам ты гадость. — Я не навязываюсь. К чему он это сказал, было непонятно, но его тем не менее поняли и тут же засуетились: торопливо бросили на скатерть несколько купюр, сдернули со спинки стула куртку и, схватив за указательный палец, потянули к выходу. — Оторвешь, мать твою, — буркнул Он, послушно двинувшись следом и помимо воли наслаждаясь окутывающим палец теплом. — Куда ты меня тащишь, сумасшедший? — Покупать брокколи. — Господи, зачем? Я же просто так… ляпнул. Но Его уже было не остановить, он чувствовал себя виноватым за «гадость» и решил вину свою загладить любыми способами. — Что значит — зачем? Ты голоден, и я накормлю тебя этой… твоей… — Как? Как ты меня накормишь? Будешь доставать из пакета кочанчики и запихивать в рот? — Глупости! Я их… её приготовлю. Сам. — Где? Пауза была неловкой. Вспыхнули щеки и уши — мгновенно, ярко, словно внутри их гудящих от выпитого черепных коробок щелкнули невидимыми выключателями. Где? Вот именно — где? Ответ напрашивался сам собой. У Него дома — где же ещё… В его квартире, где сейчас никого нет, где темно, тепло и… Опасно. Очень опасно. — У меня нельзя. Слишком много любопытных глаз. Начнут потом плести всякие небылицы. Грязью поливать. Хотя какая, собственно, беда в том, что двое подвыпивших, голодных друзей решили поужинать у одного из них дома? И что в этом грязного? — У меня тоже. Сердца колотились с таким грохотом, что закладывало уши. И не от джина заплетались языки. Щеки исходили яростным пламенем, и по вискам уже побежали первые светлые капельки. Ветер кружился вокруг разгоряченных волнением тел, но не остужал, а лишь ещё больше раздувал охватившие их пожары. — Эврика! — воскликнул Он радостно. — Едем к Другу! Как-никак нейтральная территория. Жарко засосало под ложечкой. — Поздно уже. Да и с какой стати мы припремся к нему вдвоем? Что он подумает? — Ничего не подумает. Он давно уже догадался… И занервничал ещё больше, заозирался растерянно по сторонам, ероша пальцами волнистые пряди. Взглянул быстро, испуганно. Прокололся. Продал себя с потрохами. В голове огненный вихрь, в груди — набат. Трещат сотрясаемые им ребра, и рвутся волокна мышц. — Ну что? Согласен? Звоню? Он пожал плечами — ты ещё спрашиваешь? Куда позовешь, туда и пойду… — Привет, как дела?.. Пьян? Немного… Не ворчи, я пью не один… Да, с ним… Как ты догадался? Не возражаешь против нежданных гостей?.. Так я и думал… Едем. Сейчас, в полумраке супружеской спальни, его сердце тает от нежности, а губы невольно растягиваются в дурашливую, полную умиления улыбку. Сладкая боль воспоминаний медленно растекается по всему телу. Как Он тогда его загонял! И как он загонял бедного простуженного таксиста. Он ворчал, таксист ежеминутно сморкался и кашлял, а неугомонный верзила всё никак не мог выбрать брокколи, достойную его лучшего друга, и без устали таскался по всем супермаркетам города, призывно сияющего разноцветными вечерними огнями. — Гнилая какая-то. — Не выдумывай! Прекрасная капуста. Смотри, какая зелененькая. — Фу! — Очень мелкая. — Ну и что? Я люблю мелкую. Зато ровненькая. — Нет! — Эта вообще давно уже умерла. — О боже… — Всё, берем эту. — Эту? Она же… лохматая. — Мы. Берем. Эту. Он сдался — видимо, и сам уже успел притомиться. — Ну хорошо. Но вид имел недовольный: всё-таки выбрал настоящую первосортную дрянь. Помимо «дряни» в корзину отправились многочисленные пакеты и свертки: сыры, фрукты, внушительный кусок свиного окорока («это для нас, не один ты с голоду умираешь»), свежая выпечка, сладости, три бутылки вина. — Остановись, пожалуйста! Нас же всего-навсего трое. — И Раунд. — Раунд? — Ты забыл? Это его любимый кот. — Ах, да… Имя какое-то идиотское. — Почему? Весьма подходящее: он откормил его до состояния шара. — Назвал бы как-нибудь более ласково… Йен, например. А то — Раунд. — Да ладно тебе. Нам-то какая разница! Йен, Бен… Всё, поехали! Нас уже заждались. И сверкнул глазами так возмущенно, будто это не он выбирал несчастную капусту с придирчивостью покупающего обручальное кольцо жениха. * Друг весело смеялся, рассматривая своих взмыленных, помятых и слегка протрезвевших гостей. — Я уже ждать перестал. Почему вы такие красные? Чем это вы, интересно, занимались? — Капусту искали. — Капусту? О-о-о… Что ж, видимо, она того стоила. Они разложили на кухонном столе покупки, с энтузиазмом принимаясь за приготовление позднего ужина, и спросите, господи боже, было ли в его жизни что-нибудь столь же неповторимо чудесное… Стол был накрыт через тридцать минут, а выпито к тому времени уже две бутылки. Он чувствовал себя совершенно пьяным и совершенно счастливым. Есть не хотелось. Хотелось петь и смеяться. Обнимать, прижимать к себе и любить весь мир. Весь этот чертовски прекрасный мир, в котором обитают худые длинноногие мужики с мальчишеской ухмылкой и кудрявой взъерошенной шевелюрой. И истинные друзья, улыбающиеся мудро и чуть-чуть печально. И их нежно любимые… — А где твой песик? — Какой песик? — удивился Друг. — Ну этот… Йен. — Йен? Звучит как имя любовника. Длинноногий болван хмельно и громко захохотал. — Ты напился, дружище! Ты чертов пьяница с красным носом и красными ушами! Я тебя люблю. — Да? — Да. — Я тоже тебя люблю. И это было самое правильное, что Онкогда-либо слышал и говорил. Ничего более правильного он ещё не слышал и не говорил. Никогда. Друг прочистил горло негромким кашлем. — Скорее всего, ты имел в виду Раунда, моего кота. Он закружился на месте, звонко хлопая в ладоши, он был так невообразимо счастлив, что счастье это не умещалось в груди — рвалось прямо в небо, к сияющим звездам, к ангелам. — Где же он? И мелодично засвистел, призывая то ли кота, то ли собачку. — Он сошел с ума. Ты только посмотри на него, Друг: бегает, как полоумный, свистит. Зачем тебе понадобился несчастный кот? — Да, зачем? — Я должен его накормить. —  Он проглотил остатки вина и схватил зеленый кочанчик. — Я должен рассказать ему, какой он дурак. — Дурак? Мой кот? Но почему?! — Он жрет всякую мерзость. Польза вегетарианства неоспорима, и я докажу… Потом, стоя на коленях, он долго и обстоятельно внушал сонно жмурившемуся Раунду, как страшно тот ошибался, выбрав порочный путь пожирателя трупов. Вертел перед его мокрым носом изумрудным соцветием и легонько дергал за твердые как проволока усы. Кот терпеливо слушал и смотрел с уважением. Третья бутылка была допита. Был допит остаток виски, щедро сдобренный льдом. И до смерти не хотелось расставаться, не хотелось покидать этот богатый на ласку приют. — Можете переночевать у меня. Они переглянулись и осоловело уставились на Друга. — Зачем? — Почему? — Затем, что вы абсолютно пьяны, и потому, что очень хотите остаться. Я не прав? А твоей жене я позвоню сам. И они остались. И долго не могли уснуть. Лежали на огромной хозяйской кровати в космической отдаленности друг от друга, стараясь не дышать, не смотреть, не слышать, совершенно по-детски притворяясь, что давно уже спят. Он уснул первым, не выдержал. Вот тогда-то и раздалось впервые это незабываемое посапывание, при звуке которого мчались по коже теплые волны, щемило в груди и наворачивались слёзы. А утром они проснулись, тесно прижавшись друг к другу и укутавшись одним одеялом… — Черт… Извини. Ну и перегарище! Доброе утро. Первая брачная ночь без единого поцелуя. Настоящая ночь любви, и даже умирая, Он будет помнить её. *** В спальне относительно тихо. Завтра он уезжает…