Сказки для Хранителя

      Если заглянуть в глаза пятой найери то можно увидеть морскую глубину. Тянет к самому дну, лишь в конце смертные узнают, что дно холоднее самой суровой зимы. Черная бездна ее глаз затягивает любого, осмелившегося ответить на поцелуй. Никогда не берет чужого облика Джахерис, мало кому оставляет жизнь и забирает, не пряча ничего. Ни черного льда, ни жесткого лица, ни темных крыльев. Кричат от ужаса моряки, когда забирает их в шторме найери, только блеск трезубца в сполохах молний видят перед смертью люди. Никогда не приходит Джахерис танцевать с людьми, только с Хранителями, если те выбирают танец с волнами. Но всегда приходит она забрать чужую жизнь.       Когда-то она была свободна, вольна плавать, где захочется. Не любое море подходило прекрасной Джахерис — только те моря, над которыми садилось золотое солнце, и лучи, танцуя, призывали из глубин черноокую найери. Она помнила моря своей юности и танцевала с ветром, когда кто-то из эвротов приходил к берегу. Часто найери засматривались на смертных, больше всего нравились им те, кто не боялся выйти в море — сперва неуверенно, на деревянных лодках, только за добычей. Но потом люди становились смелее, они научились строить корабли и выходили в море искать новые земли и воевать друг с другом.       Их было девять сестер-найери, но только две из них были сильнейшими. Даймира-шторм, прекрасная и опасная, в чьих руках трезубец был самым страшным орудием, и Джахерис, пятая из любимых спутниц Унда, превыше всего любившая войну. Сначала они топили непрочные суда людей, пораженных мощью бури и волн, потом играли, выбирая кому помочь а кого погубить. У каждой из них был свой дом, куда они возвращались — любимая пещера или затонувший корабль, город, ушедший под воду, и берег, по которому не ходят люди. У Джахерис был корабль — древний корабль, затонувший в их любимой с Даймирой игре, когда каждая выбирала, кому достанется помощь найери. Они разрывали строй чужих кораблей, ломали мачты, а смертные редко понимали, что победу им приносили крылатые спутницы Унда, а не собственная удача.       Часто смотрела она на своих сестер, выбиравших в спутники смертных, но они с Даймирой не позволяли себе подобную слабость. Ведь когда у одной из сестер умер смертный муж, та не вынесла горя и ушла в морскую пену до самого Излома и лишь после вернулась обратно.       Но однажды Джахерис полюбила — искренне и ярко, — моряка с вечно юной душой. Он не был потомком Четверых, но мог дать фору любому из детей Анэма или Унда. Он смеялся, танцевал на берегу у костров, а она принимала облик смертных женщин и наслаждалась, когда горячие руки обхватывали ее талию. Только глаза порой могли выдать Джахерис: двум сильнейшим трудно было спрятать бушующее море за человеческим зрачком. Она все чаще была рядом с ним, помогала, когда он выходил в море; а если до берега было далеко, по утрам моряк находил на палубе корабля прекрасных рыбин, чтобы накормить команду. Однажды, когда корабль попал в шторм, он увидел ее — крылатую, яростную, со вскинутым трезубцем, разбивающую волны, которые пытались разбить его корабль. Только на миг он встретился с черным взглядом и долго потом думал, что привиделась ему морская дева, пока не увидел ее глаза перед собой в танце на берегу. В пляске теней мелькнул росчерк крыльев, и женщина в его руках была как бледная звезда на горизонте.       Она была счастлива. Танцевала, смывая с его души человеческие заботы, и показала свой истинный облик — прекрасные крылья, поднимавшие ее над волнами. В черных глазах Джахерис-бездны не раз тонули смертные и оказывались на морском дне, но этот не утонул. Он смеялся, даря ей страстные поцелуи, приходил на скалу, где пел ветер, и под огромными звездами танцевал со своей кэцхэн. Всегда его корабль находил дорогу к родному порту, и морская ведьма хранила его от бед.       Но все чаще, танцуя, замечала она в душе своего смертного, какой он хотел ее видеть. Крохотные мелочи, которые казались незначительными, но она менялась — то волосы из черного водопада становились чуть светлее и все чаще не взлетали в танце, а лежали, убранные в прически смертных. Глаза меняли оттенок, лицо становилось мягче, нежнее — бездна с мягким лицом, как у Айардис. Джахерис любила и соглашалась. Пока однажды облик не был закончен — это была она и не она.       Но она не жалела. Ведь танцуя с ней, он вскидывал лицо ветру и брызгам, смеялся и лишь ее имя шептал во сне и наяву. Их танец был ветром и звездами, она пела ему о далеких берегах, о ветре, бьющем в паруса, и на черных волосах блестела морская соль. А моряк дарил ей жемчуг; она не знала, почему из всех камней он выбрал его, но черный жемчуг бросал он морю, когда уплывал и когда возвращался. Черный жемчуг под цвет ее глаз, жемчуг — слезы найери, но никто из людей не знал правду о камне. И ни одна нить не доживала до рассвета, в танце он рвался, падая в море, и оба смеялись, видя, как сияющие капли исчезают в волнах.       Однажды Джахерис пришла к нему и увидела, как на празднике он танцует с другой. И облик ее не походил на то, какой стала пятая найери; но он обнимал ее и окунался в объятия какой-то смертной девчонки так, словно это были руки найери.       Даймира нашла ее на скале — та стояла на краю обрыва, обняв себя за плечи. Медью переливался некогда черный водопад волос, и не было видно прекрасных крыльев.       — Ты полюбила. — В голосе не было ни укора ни жалости.       — Да.       — Почему ты не с ним, Джахерис?       — Я не нужна ему.       — Почему ты так думаешь? — чаячьи глаза смотрели с проблеском сочувствия.       — Я — это смех и танец; он говорил что это все, что нужно. Приходить на скалу и танцевать, смеяться, проводить самые лучшие ночи, какие не могут подарить смертные. А теперь он танцует с одной из них и смотрит в ее глаза. Ему не нужна моя любовь.       — Мне жаль.       Они прыгнули со скалы одновременно, но только Даймира распахнула крылья, и море злилось, разбивая о скалы корабли.       Она продолжала с ним танцевать, пока однажды он не перестал приходить на скалу. Смертный, который никогда не был постоянным, побоялся уйти в танец и ушел в человеческую обыденность. Тот, кто давно выбрал наслаждение и остроту жизни, испугался однажды уйти в белую пену моря. Не хотел, чтобы после смерти она шептала ему свои сказки о новых кораблях и войнах.       Она пришла, чтобы проститься, и, по обычаю спутников, вернуть свое истинное лицо.       — Отпусти меня. — Черные глаза не просили; никогда не просила Джахерис ни людей, ни спутников, ни самого Унда.       — Нет. — Он смеялся, глядя в лицо любимой, но не возлюбленной. Даже пришедшая из Заката не могла надолго заинтересовать того, кому никто не был нужен.       — Отпусти меня. Верни мне мой облик! — в глазах вспыхнула злость.       — Нет.       — Отпусти меня! — в третий раз потребовала Джахерис.       — Никогда.       Сердце ухнуло в груди и разбилось, ветер унес его смех, а она вцепилась когтями в горло, оскаливаясь как дикая птица, но не смогла убить. Он обрек ее носить ставшим ненавистным облик до самого Излома, еще три сотни лет ей предстояло пройти с этим лицом!       — Ты заплатишь! С этого дня не будет тебе удачи в море — ни тебе, ни твоим потомкам!       Он остался смеяться на берегу. Ему не нужна была удача найери, он считал себя лучшим из лучших. А Джахерис рыдала в самом дальнем из морей в руках Даймиры; только второй посмела показать она свой позор и свою слабость и мечтала... мечтала как окунется в танец Излома и забудет...       Она запретила сестрам мстить и они послушались, но не было больше удачи моряку, рыба уходила от его сетей, волны уводили корабль, а по ночам одна из кэцхэн усыпляла всех на корабле и сбивала его с курса. Но не пришел гордый моряк с нестареющей душой просить прощения у Джахерис, ловил в блеске волн очертания чаячьих крыльев и кричал самым страшным штормам: “Никогда!” Никогда не вернет, никогда не отпустит, никогда не останется.       Ей было тяжелее чем сестрам, терявшим и страдавшим от неразделенной любви, она сходила с ума от ярости и выплескивала ее морю. Безумствовали волны в тех морях, где появлялась Джахерис; корабли, разорванные ее злостью, уходили на дно. Год за годом пыталась она забыть, пока не поняла, что лишь месть принесет ей покой. И тогда она пришла и забрала его первого сына, заманив того в лодку.       Даймира всегда находила ее, чувствуя лучше других, нашла и в этот раз.       — Как ты, сестра?       — Плохо.       Джахерис сидела на краю обрыва и смотрела на закат; ее сестра вышла из холодного моря, и серые волны делали ее еще прекрасней, чем обычно. Месть успокоила кровоточащее сердце, но не надолго. Она ненавидела его и любила, и эта любовь не давала убить того, кто заслуживал мести.       — Я завидую тебе, Даймира, ты не отдаешь свое сердце и никогда не жалеешь.       Вторая села рядом. Джахерис больше не хотелось взлетать над волнами — она то сидела на скалах, глядя на звезды, то поднимала волны, разбивая корабли и затапливая земли.       — Ты не права сестра, я готова отдать свое сердце тому, кто меня выберет, но такого смертного пока нет.       В таких же черных глазах мелькнула грусть. Даймира танцевала с людьми, кому-то дарила удачу, и никакой шторм больше не страшил счастливцев. Кого-то уводила к самому дну. Люди ей нравились, но не было любви. Не было того, кто готов полюбить шторм.       Они начали танец, двое кэцхэн на заснеженном берегу под огромными и ясными звездами.       Смертный, потеряв удачу в море, решил попытать счастье на суше. Он разбогател, но своим детям запретил подходить к морю. Не боялся проклятия, ведь Джахерис по глупости сказала, что морские ведьмы, как и остальные спутники, не могут лгать и не могут проклинать.       Но она ждала, пока вырастет его сын и пришла к нему в том облике, который когда-то пожелал видеть его отец. Ей было противно, когда юноша легко влюбился в тот же образ. День за днем кружила она вокруг него, пока однажды тот не пришел на берег. Ему так нравились жаркие поцелуи Джахерис, что он не задумывался о том, почему прекрасная девушка никогда не говорит о своей семье и о доме, так настойчиво зовет его кататься в лодке. Джахерис смотрела, как они отплывали — берег был все дальше, когда ее смертный появился на берегу. Постаревший, но все еще красивый, легкий, словно он никогда не прекращал танец. Он узнал ее, хоть глаза стали слабее, но перепутать водопад волос и цепкий взгляд из уходящей лодки он не мог. И эти глаза смотрели с холодной ненавистью и торжеством. Его сын не слышал криков с берега, гребя все дальше в море, пока она не наклонилась к юноше. Поцелуй был долгим и глубоким, смертному быстро перестало хватать воздуха, но крепкие руки уже не выпускали его. Его отец кричал, стоя по грудь в воде, и смотрел, как исчезает его сын в холодной и злой воде. Смертного отнесло на берег волной, такой же холодной и злой, какой стала Джахерис.       Джахерис мстила — предавший ее умер стариком, наказавшим своим потомками никогда не выходить в море, — но она забирала их. Приходила, кружила головы, обманывала, и к концу столетия от его рода не осталось никого. Вся кровь предателя лежала на морском дне.       Она знала их всех по именам, собирая на затонувшем корабле их черепа; только проклятого предателя она не смогла достать, он был похоронен в земле.       Порой она засыпала, глядя в их пустые глазницы, и ждала, когда придет Излом.       Даймира тоже ждала. Впервые с дня их прихода сестры не были вместе. Джахерис редко приплывала танцевать в общем хороводе — только войны и приказы Повелителей, только беда могла заставить ее плавать со всеми. Даймира вывела ее на холодный берег самого северного моря, на камне лежал букет лилий — глупых человеческих цветов, которые смертные называли цветами памяти.       — Излом через месяц, Джахерис. Я приказываю тебе оставить память и вернуться к нам собой.       — Нет, сестра.       — Это приказ.       — Нет. Я не оставлю эту память, я никогда не забуду, как позволила смертному себя изменить.       — Ты уже отомстила, через месяц ты вернешь свой облик.       — Но не забуду! — глаза блеснули льдом. — Больше ни один смертный не поступит со мной так.       — Если ты не вернешься к себе, ты станешь другой.       Джахерис не ответила. Излом за Изломом Даймира смотрела, как ее сестра бережет память. Века смывали боль предательства, она забыла лицо смертного, но не отказывалась от своей памяти. И никогда больше не любила Джахерис людей, только убивала. Ни одному мужчине больше не дарила она свое сердце. Она позабыла теплоту солнца и прозрачные воды южных морей, новым домом стало холодное серое море, и сердце Джахерис-бездны стало таким же холодным и бездонным. Даймира была сильнейшей, но Джахерис стала самой безжалостной из сестер. И никто больше не говорил пятой из кэцхэн о любви.