Give us a little love

It's another time, it's another day Numbers they are new, but it's all the same. Running from yourself, it will never change If you try you could die

Мне оставалось не так много. Я видел это по отцовским глазам, которые даже в моменты счастья были вздернуты непонятной мне пеленой задумчивости. Не так много, чтобы не сказать ему самое важное. Самое нужное. В машине звучит знакомая мелодия. И в голову приходит до ужаса странная мысль: этот заезженный трек поселится на первых местах хит-парада уже после моей смерти. Мелодия – отвратная и визжащая – продержится дольше меня. И это кажется мне жутким. Отец украдкой поглядывает на меня, но я стараюсь не отвлекаться на это. Страшно снова посмотреть в его полупустые выцветшие глаза. Он давно не улыбался, не выходил на работу, не спал. Давно – слово, заключающееся всего в двух месяцах, а на деле было ощущение, что прошла целая вечность. – До среды, – нарушает тишину отец. – Дольше обычного, шериф, – улыбаюсь я. – Нужны обследования, Стайлз. Мы задержимся там ненадолго. Я киваю головой, разглядывая уже знакомые пейзажи за окном. Дорога изучена до каждого миллиметра. Я уже с легкостью могу назвать, какой дом будет следующим. Красно-коричневая крыша, выцветший забор, зачахшие молодые деревья, велосипеды у дома с бирюзовыми дверьми. Что-то меняется, но это что-то незначительное слагаемое общей суммы. Руки находят застежку рюкзака, и я нервно одергиваю ее. Внутри учебники, несколько тетрадей, но в основном комиксы, что дал мне Скотт еще в позапрошлом году. Подумать только, два года назад я и не задумывался о чем-то подобном. О чем-то настолько ужасном. Горло сдавливает ком, я нервно сглатываю и застегиваю сумку. Прежняя головная боль возвращается с новой силой. Это просто мигрень, так утверждают все остальные. Все остальные, кроме мисс МакКолл. Она-то знает, как мало мне осталось. И не пытается скрыть это от меня. Отец подъезжает к центральной больнице Бэйкон-Хиллс и припарковывается у входа. Сейчас нам предстоит короткий, но довольно содержательный разговор. Но я не желаю этого, потому пресекаю его одной репликой: – Не пытайся сделать ситуацию более радужной, пап. – Я оглядываюсь на него и добавляю: – Я уже давно не верю в единорогов. Он смотрит на меня глазами полными слез. Я знаю, что зря говорю это. Или говорю это не так мягко, как должен был. Но я не пытаюсь скрывать свои настоящие чувства, ведь мы не врем друг другу. Тогда папа просто крепко сжимает мое плечо и смахивает накатившие слезы. – Тогда вперед, – хрипло отзывается он. – Вперед, – в тон ему отвечаю я. Смотреть на то, как других забирают из больницы и на их лице написано счастье как-то странно и даже завидно. Раньше со мной такого не случалось – я был даже рад за них. Теперь же, стоя у регистратуры, ожидая медсестры, нового белого халата и палаты, пахнущей медикаментами, я чувствовал горечь обиды. – Мистер Стиллински, – мама МакКолла тепло улыбается нам при встрече. – Я уже приготовила палату для тебя, Стайлз. – Что-нибудь жуткое? Она тихо смеется и забирает мой тяжелый рюкзак. На самом деле он легкий. Совершенно легкий. Но для меня и моих медленно отказывающий рук – это непосильная ноша. – Будешь под моим присмотром день и ночь. И никуда тебе не деться от разговоров с матерью твоего лучшего друга. Мы будем сменять друг друга. – Действительно, жутко. – Вы можете остаться здесь, – говорит она моему отцу. – Как только придет наша очередь, мы отправимся на МРТ. Он коротко кивает, провожая меня долгим, протяжным взглядом. Не знаю, о чем он думает. О том, что хоронит второго дорого человека? О том, что он так и не стал дедушкой? О том, что с моим уходом, доступ к выпивке станет свободным? Эгоистично считать, что папа потянется к алкоголю, но я слишком хорошо его знаю. – Что в школе? – по привычке спрашиваю я. – Скотт не любит об этом болтать, это не самая удачная тема для разговора. Мы проходим на второй этаж. Отделение онкологии. Где лежат такие же, как и я. Чуть менее или более удачные люди. – Скоро полуфинальная игра. Его приняли в основной состав команды, – Мисс МакКолл закатывает глаза, – радуется как ребенок. – Он говорил об этом. – В классе появилась новенькая – Кира, и, мне кажется, что-то тут нечисто… Я улыбаюсь. Вспоминая последний разговор со Скоттом, имя Кира звучало едва ли не ежеминутно. Он обещал пригласить ее и познакомить со мной, но мне эта идея показалась просто жуткой. В конце концов, зачем зря травмировать еще одного человека? Моя палата третья с конца. В ней холоднее обычного. В ней темнее. В ней ужаснее. В ней хуже обычного. Предчувствие того, что здесь я и останусь, по какой-то неясной причине не покидает меня. Мисс МакКолл продолжает болтать без умолку. За эти долгие месяцы между нами установились доверительные, искренние и какие-то простые отношения. Я мог рассказать ей то, что не говорил собственному отцу. Я делился с ней своими переживаниями, когда еще не понимал, насколько плохи мои дела. Я чувствовал к ней дикую, практически физическую привязанность. Как будто у меня была мама, и никуда она не уходила, не исчезала, не умирала. Все это время она держала меня за руку, в роли добродушной медсестры МакКолл. Она взбивает подушки, аккуратно разворачивает новое постельное белье, готовя мое новое место отдыха на последние несколько дней. И чистый запах стерильности затуманивает мой разум. Он не отгоняет головную боль и не облегчает тяжесть моего тела, просто на мгновение он заменяет реальность. И я даже верю в это – всего лишь поход в больницу. На пару дней, а потом домой. Лакросс. Скотт. Школа. И потекут дальше мои скучные будни. – Ну вот, – прерывает мои мысли ее голос. – Хочешь, я могу позвонить Лидии? – Нет, – резко отвечаю я. – Пожалуйста, не надо. Мелисса помогает мне устроиться на кровати, без лишних расспросов и уговоров. Она знает, что меня не переубедить. – Стайлз, я просто хочу, чтоб ты знал, – тихонько нашептывает она, перед уходом. – Мы все очень любим тебя. Очень любим. Ты очень важен и мне, и своему папе, и Скотту, и Лидии. Вам нужно поговорить. Она закусывает нижнюю губу, сжимая мою ладонь. – Попрощаться, – поправляю ее я. И она не возмущается, как делала раньше. Не исправляет. Она просто отворачивается, скрывая свои слезы. И уходит, не закрывая за собой дверь. Если вдруг голова заболит, как раньше, она должна услышать мой крик. Свет гаснет во всех палатах. Этот характерный громкий звук, отдается эхом по всему этажу. Лишь в коридоре, греются и гудят больничные лампы. Они все же лучше, чем надрывный и монотонный грохот молоточков МРТ. Я снова пытаюсь уснуть. Но почему-то не могу. Не от того ли, что из окна слишком дует? А глаза режет от света коридорных ламп? Может, дело в тихом шуршании медицинских дел и хождении докторов по палатам? А если это все головная, бездушная боль? Если честно, я не знаю ответа. Их поиск превратился в погоню за улетевшим счастьем. Но я продолжаю интересоваться у самого себя, в надежде, что ответы избавят меня от шумов в голове, от болей, и более незаметной атрофации мозга. Обычно, стоило мне вспомнить Лидию, все уходило на второй план. И я пытаюсь вспомнить ее – цепляюсь за последние воспоминания и общие минуты времяпрепровождения. Но с каждым разом это получается все тяжелее. Забываю, стирается из воспоминаний, рассыпается в сознании. Ее образ, схожий с образом прямоходящей лисицы, становится тенью скользнувшей в сознание. Через несколько дней я и не вспомню Лидию. Ни ее имени, ни лица, ни привычек, которые раньше составляли большую часть моего существования. Голова раскалывается от надоедливого шума, навязанного атрофией. Все плохо, Стайлз. Все хуже, чем ты себе можешь представить. Но неожиданно чей-то голос разрывает боль и шум на части. – Прошу, скажите, что все изменилось, – грубый голос надламывается, в нем слышатся слезы. – С ней все будет в порядке? Пожалуйста, скажите… – Пожалуйста, успокойтесь, – спокойный голос знакомого врача, кажется мне анестетиком – успокаивающим наркотиком, для отчаявшегося мужчины. – Присядьте. Мелисса принесите ему воды. Ее подошвы со скрипом уносятся вглубь больницы. Слышно только поскрипывание стульев у моей палаты (если это только не игры разума). Тишина давит на уши. Всхлипы мужчины становятся невыносимыми. До боли и хруста сжимаю челюсть, вызвав еще большую волну мигрени. – Послушайте, для этой стадии мы делаем все, что от нас зависит. К несчастью, вы обратились слишком поздно… – Она уже не узнает меня, доктор. Вы представляете, какого это?! – Это нормальное явление для такого заболевания как атрофия головного мозга, – стальной голос врача забивает угловатые гвозди в сердце мужчины и Стайлз буквально слышит это. – Вам нужно готовиться к худшему, мистер Тейт. Потому, что все худшее впереди. Я слышу шуршание его халата. Замечаю его тень, скользнувшую в коридоре. А затем, слабый, полный боли всхлип мужчины. Мне приходится задуматься о том, плачет ли так папа? И забуду ли я его? Лидию? Скотта или его маму? Мысль о том, что я не вспомню собственного имени или лица кого-то близкого обжигает сознание. Глаза обдает металлической болью. Это слезы. Незванные, нахлынувшие по воле случая. Но я, не заметно для самого себя, сочувствую мужчине, который сидит напротив моей жуткой палаты. Не вижу его слез, не знаю того, по ком он убивается, но уже чувствую, что не готов слышать и знать, что мой отец плачет так же. Слезы – не привычны мне. Я принял решение уже давно: умирать без слез. Это слабость к самому себе, а я не настолько отчетливо понимаю, что медленно отхожу на тот свет. А вдруг я забуду, что такое любовь? Что если я не вспомню, какого это – любить своего папу? Ждать его с работы по вечерам. Вместе делить подгоревший ужин. Обманывать его. Подслушивать полицейские разговоры. Воровать его дела, пытаясь найти разгадку. Сидеть в рабочей машине, которая наполняется в такие вечера запахом фастфуда. И думать, что это только начало моей жизни. Что впереди еще колледж, а там и девчонки. И, конечно, я забуду Лидию Мартин. Как неправильно звучит: забыть Лидию Мартин. Ее имя никак не сочитается с этим проклятым «забыть». А я забуду ее. Потому, что стану капитаном футбольной команды колледжа. Потому, что я смогу разъезжать на дорогих иномарках, как и ее бывший парень – Джексон. Потому, что я стану учится, как бы смешно это не звучало. Потому, что она даже теперь едва замечает меня, а я влюбленный в нее мальчишка с лобно-височной деменцией. Скотт станет мне опорой. Он будет вторым капитаном или нападающим. Мы будем собирать настоящие вечеринки. И у нас будет то, чего не было в школе – популярность. Пока же у нас есть мы. Братья по несчастью. Братья, если не по крови, то по проблемам, какие находим на свой зад. Мы братья – и этим все сказано. Но я забуду их. Потому, что я уже с трудом вспоминаю, что такое любовь.