Transfer Students The Storm Bringers

      — Я правда не думал, что кто-то еще может вмешаться! — Влад несется по улице, потому что не может идти спокойно. — Заклинание должно развеяться через месяц-два. Но это мое заклинание, когда оно чистое, мам!       — Так. Успокойся для начала, — командует женский голос с той стороны. Его обладательница явно привычна к панике из-за «все пошло не по плану».       — Какое «успокойся», мам! Я Женьку проклял! Я!       — Владислав Кощеевич Бессмертный-Воронов! — каркает оборотница на сына. Тот вздрагивает и замирает на месте. От голоса в голове гул. — Сейчас ты просто рассказываешь, что сделал ты. Именно ты, а не кто-то еще. И не только с Женей, а со всеми, на кого оказало влияние. Понял меня?       — Да, понял, — гул стихает, давая мыслить.       — Готов рассказывать?       Влад давит желание еще раз попросить прощения. Можно было бы подумать, что из страха за свою жизнь — Змий явно не оставит все просто так, ведь тронул родную кровиночку. Но только все будет гораздо хуже. Змий скор на расправу, но первым он до Влада не доберется. Первым будет — вернее уже стал — его сын. А Александр предпочитает изводить медленно, позволяя страху и чувству вины пожирать обидчика изнутри.       Кощей всегда говорил, что у Горынова-отца сердце что пылающий в ночи костер: благо, если осторожен, и беда, если нет, а у Горынова-сына — кусок малахита, оставленный матерью, красивый и притягательный, но все еще камень.       Под рассказ подростка женщина, судя по звукам, что-то не то зачеркивает, не то чертит. Иногда что-то уточняет, вытягивая из сына подробности и обстоятельства. Владислав быстро выгорает, беспомощно опускаясь на первую попавшуюся на глаза скамейку.       Ничего на самом деле никогда Горынов-сын ни с кем не делал. Всего лишь ловко вставлял в свою речь фразы, считывавшиеся как маяки угрозы и потому сводящие с ума, больше человеческое умение, усвоенное из-за необходимости выживать в неприветливом социуме. Но ему-то — Владу — он ничего подобного не говорил. Не пришлось даже. Все Воронов сам себе надумал. И сам себя изводит. Потому что по какой-то странное причине, несмотря на не такие уж и частые встречи из-за обучения в разных частях страны, Женя умудрилась стать ему ближе даже членов семьи. Хочется повиниться перед ней, да только еще страшнее. Про нее Кощей говорил, что ей от ее матери досталось сердце человеческое: живое и еще более ранимое.       Насколько довольно боевую Горынову можно считать ранимой, вопрос конечно сложный. Где та черта, которую нельзя пересекать, выяснять Влад никогда не хотел. Вдвоем легче нести бремя наследников Великих, когда вынуждены балансировать между «остаться собой» и «быть достойными». Когда есть те, кто оказался успешнее, сильнее, собственно достойнее, и с ними постоянно сравнивают.       Ответы, даваемые матери на ее многочисленные вопросы, становятся все более односложными и менее содержательными, что женщина в какой-то момент просто не выдерживает.       — Я тут не поняла: у меня сдох птенчик или в облаках летает?       — Прости, я задумался, — бормочет колдун. — Вся эта ситуация очень сильно давит на меня. Я просыпаюсь с чувством вины, засыпаю с чувством вины. Я, черт возьми, на вдохе беспокоюсь о ней, а на выдохе виню во всем себя…       — Тю, ерунда какая, — усмехается в ответ мать. — Ну по морде получишь разок-другой, и остынет девка. Она на деда похожа больше, чем на отца, — погорит-погорит и перестанет. Зубы, если че, новые вставим тебе. В общем, не ссы в компот, там повар ноги моет.       — Мам, эта шутка перестала быть смешной, когда мне исполнилось десять.       — Весь в отца — такой же зануда. И Васька такая же, — бурчит с ни капли не уменьшившейся насмешливостью оборотница. — Порода Кощеева. Мне — смешно, а птенячье мнение о своем чувстве юмора я не спрашивала.       Женщина замолкает, словно давая сыну возможность повозмущаться, но Влад молчит и лишь тяжело вздыхает.       — Владюш, никто тебя не винит, — тон меняется на более мягкий. — Кощей говорит, что так даже лучше, потому что мы знаем, каким было первоначальное колдовство. На этом можно вывести магию, пытавшуюся причинить вред. И не смей говорить, что я так пытаюсь тебя успокоить. Основы магии ты знаешь лучше меня.       — Их точно можно оставлять одних? — Воронов трет переносицу, понимая, что если не переключится на что-то более практичное, начнется новый виток самобичевания. — По факту Дьюс сейчас заперт с Женей.       — Ты сделал, как тебя учили? Сделал. Все. Этого достаточно. Их связь не имеет агрессивной базы. Женя не причинит время мальчику…       — Она так страдает из-за происходящего. Ничего не говорит, конечно, но я вижу.       — Нам нужно время. Да, все началось с твоей маленькой вороньей ворожбы, но усложнилось. Просто потерпи немного и приглядывай за ней. Я отправлю к вам кого-нибудь с травами.       — Спасибо. Это правда было бы кстати, — на лице Влада даже появляется слабая улыбка. — Нам, наверно, что-то для улучшения сна обоим. Мне что-то успокаивающее, а Жене…       — Укрепляющее иммунитет, я разбираюсь в травах получше некоторых, — женский голос начинает напоминать щебетание, сквозь которое ощущается скорее усмешка, чем реальная претензия. — Если вспомнишь что-то еще, или случится выходящее за рамки ожидаемого, сразу звони Сашке. Он будет на связи и днем, и ночью. И, Влад, не надо его бояться. Он не зол на тебя, он переживает за Женьку.