Hero.

      Я остолбенел и уставился на него глазами, которые достигли размеров, если не тарелки, то блюдца точно. Конечно, от такой наглости и откровенной грубости хотелось немедленно харкнуть ему в лицо и уйти обратно в свои владения размерами три на четыре и продолжать копать информацию, но! Хань – единственный, кто на самом деле мог рассказать мне всю правду, и я совершенно не собирался отступать так быстро. А уж с учитывая то, сколько издевательств я пережил из-за моих уже покойных одноклассников, едва ли мне составило бы труда лишний раз показать себя мальчиком без эмоций. Это я в принципе и сделал. А еще очень выразительно откашлялся, чтобы затем выгнуть бровь дугой: — Не впустишь в квартиру? — А с хера ли? — Впрочем, удивляться было нечему. Этот рыжий поганец всегда отличался крайне острым язычком, которому порой хотелось наконец найти совершенно другое применение. — Поговорить надо, — я сохранял сравнительное спокойствие и отчаянно верил, что смогу правдоподобно играть роль каменного человека еще так часа два, а если понадобится, то и того больше. — Говори, — он чуть выпрямился и скрестил руки на груди деловито. — Хорошо, — я чуть помедлил, а затем выдал все, что давно копилось так быстро, что и сам не успел заметить, — какого черта ты вытащил меня? Как ты это сделал? Я видел, как ты ногой выбил дверь автобуса, а она, между прочим железная, а ты, между прочим, не качок весом в две тонны. Как так получилось, что тебя нет ни на одной из фоток и почему у меня чешется шея!?       И, да, это был далеко не весь список того, что мне хотелось бы узнать, однако этот парень схватил меня за шкирку и втянул в квартиру рывком с таким остервенением, что мне пришлось поцеловаться с коридорной стеной. На этот раз в его силе я убедился не по двери, а на собственном теле. Неприятно, зато я попал в квартиру.       Он поспешно запер дверь и тут же рыкнул со всей злостью, которой мог бы обладать столь очаровательный мальчишка: — Какого хера ты вообще приперся? Остался жив – вот и живи счастливо дальше. Какого ты копаешься во всем этом и что тебе нужно от меня, идиота кусок?       Я молча выслушал достаточно неприятные, надо заметить, оскорбления, нахмурился, а затем выдал с прежней настойчивостью, хотя внутри начали прокрадываться сомнения. Вдруг прикончит? И было бы вполне логично. Он подарил жизнь во второй раз (сразу после мамы), а сейчас заберет ее по собственной воле. А все из-за моего длинного языка. Но я не стал думать о своем розовом друге также, как недавно о Ханевском: — Просто ответь честно. — Кто ты такой, чтобы я отвечал на твой допрос? — Хочешь, чтобы я рассказал все следователям и уже они разобрались во всем происходящем? — Не знаю, с чего я вдруг решил, что смогу шантажировать его и почему не полетел вниз по лестнице с его пятого этажа, но внутри все ликовало, когда он вдруг поднес руку к лицу, потер устало большим и указательным пальцами переносицу и поджал губы, а затем шумно выдохнул. — Слушай, я не знаю, как так получилось. Никогда не слышал о способностях тела? О тех, которые обычно проявляются в экстренных ситуациях? Сам подумай: ты тоже не дышал четыре с половиной минуты. По-твоему, это нормально?       Он говорил спокойно и вкрадчиво, смотря мне прямо в глаза. Не знаю, что больше заставило меня заткнуться: то ли то, что он был действительно прав, то ли его глаза. Выразительные глаза с длинными угольными ресницами, которые еще совсем недавно трепетно подрагивали, обрамленные капельками воды в поразительной близости от моего собственного лица.       Заметив, что отвечать я совершенно не собираюсь, он кивнул сам себе и вновь распахнул входную дверь, кивая: — Спасибо большое за визит, Сехун. Не приходи больше. Забудь меня и скажи спасибо своему организму за то, что ты жив. Пока.       Я все также смотрел на него и не мог понять, куда так неожиданно делась вся моя решительность. Почему перед глазами вдруг потемнело, ноги стали ватными, а сердце начало стучать как бешенное. Я смотрел на него – до чертиков знакомого и старался забыть все, что было до этого. Забыть всю ту боль, которую он причинял мне. Забыть его вечного спутника в лице Чонина. То, как он тянет к нему свои смуглые руки с серебряным кольцом на среднем пальце правой, а затем как у меня на щеке заживали следы от того же кольца. Почему мне досталось тогда от него? За что меня ненавидел весь класс? Почему Лухан никогда и ничего не говорил мне – он не издевался, не трогал и даже порой улыбался как-то по-особенному.       Сейчас он – неправильный. Будто потерявшийся после смерти всех, кто старательно загораживал меня от него живой стеной. Мальчишка, сломавший ногой железную дверь автобуса казался мне в тот момент удивительно хрупким, доступным. Целиком и полностью моим, даже если я и понимал, что это совершенно не так.       Я повернул голову в сторону шороха и замер, пошатнувшись.       С зачесанными назад темными волосами, ехидным взглядом черных блестящих глаз и живым румянцем на смуглой коже… Ким Чонин. Сука. Живой. Ким. Чонин.