Последняя обитель

Элис никак не могла прийти в себя. Все произошедшее могло показаться бредом, если бы не смятая постель и не заблокированные способности. И еще сладкое опустошение внизу живота. Она только что… Нет, не так. Альберт Вескер приходил только за тем, чтобы уложить ее в постель, пусть даже силой? Как Элис ни старалась, она не могла найти иных мотивов, объясняющих произошедшее. Это было немыслимо. Это не укладывалось ни в какие схемы, но это случилось. Очевидно было, что отсутствие Бекки – не совпадение, что этот непостижимый и холодный мужчина все тщательно спланировал, включая препарат, лишивший ее способностей, и средство для контрацепции. А что самое невероятное - ей понравилось. Она ощущала его жаркое дыхание и неистовое желание – и вдруг ее тело откликнулось. Кем только Элис не была за последние годы: служащим, подопытным кроликом, воином-одиночкой, солдатом... Она совсем забыла, как это - быть женщиной. И уж конечно, она никогда не думала об Альберте Вескере как о мужчине. Могло ли быть, что он видел в ней не только подопытный объект? Элис размяла руку, чувствуя, как к ней возвращаются силы. И что теперь? Пойти и разгромить его кабинет? О, это она всегда успеет. Впервые Элис пожалела, что у нее нет близкой подруги, которой можно было бы рассказать все без утайки. Она слишком давно стала одиночкой, слишком привыкла никому не доверять… Даже Джилл Валентайн она не могла открыть столь интимные подробности. От раздумий женщину оторвала влетевшая в комнату Бекки, с порога начавшая рассказывать об оказавшейся очень увлекательной экскурсии. Жаль только, мама слушала ее невнимательно. Безумие продолжилось. Во второй раз – после совещания, прямо на президентском столе. Схватка была жестче, и кабинет Элис все-таки разгромила, но ослабляющего препарата на этот раз не потребовалось. Шли дни. Элис вдруг увидела, будто с глаз ее сдернули пелену, как красив этот мужчина: высокий, широкоплечий, с лицом, словно вырезанным из мрамора искусным скульптором. Да, у Альберта Вескера был мозг ученого, тело атлета и лицо античного бога. А Вескер думал, что если бы тот парень, Карлос Оливера, был жив, пришлось бы его убить. Даже если бы у него с Элис ничего уже не было. В третий раз она сдалась почти сразу, ответив на его поцелуй, и он втолкнул ее в дверь ближайшей пустующей комнаты. В четвертый раз, после особенно тяжелой вылазки, она пришла к нему сама, хлопнув дверью кабинета и прорычав: "Только попробуй сказать, что у тебя нет времени!". Он ничего не объяснял, она ничего не спрашивала, однако всех удивляло странное безмолвное взаимопонимание, установившееся между лидером сопротивления и главной героиней. Теперь они говорили друг другу на совещаниях не больше нескольких слов, тогда как раньше – спорили до хрипоты… - А почему ты промолчала, когда он нас сюда послал? – спросила Джилл, отстреливаясь из-за обломка стены в особенно мерзком районе. - А что, - равнодушно ответила Элис, перезаряжая автомат. – Он дело говорил. Нам действительно нужны эти сведения. Однажды Бекки серьезно заболела. Врачи, диагностировав новый вид гриппа, изолировали больную в отдельной палате. Девочка бредила в жару и все время звала мать. Элис сидела рядом, держа ее за руку и глядя на лицо дочери остановившимися глазами: ей сказали, что Бекки не выживет. Лекарства не помогали. Единственное, что она могла – быть рядом и менять холодную примочку на лбу… Был вечер. Альберт Вескер прошел мимо, мельком взглянул на заострившиеся от горя черты женщины, на угасающую девочку и молча удалился к себе в лабораторию. Элис его даже не заметила. Всю ночь она сидела у постели дочери, прислушиваясь к ее слабому дыханию и все больше отчаиваясь. На рассвете дверь лаборатории Вескера открылась, и он вручил Элис какую-то жидкость в колбе. - Это лекарство для Бекки, - пояснил он. – Не вирус, не волнуйся. Будешь давать ей три раза в день по чайной ложке. Она поправится. Он вышел из палаты и направился в президентский кабинет. Впереди был трудный день, а он не спал всю ночь, создавая лекарство. Но перед глазами стояло лицо Элис, когда он объявил, что Бекки выживет. Она смотрела на него, как на чудотворца. Давно ему не было так хорошо.