Разрывая порочный круг

« … а потом этот мудак трахнул своего сына, и понеслась…» - перед этим предложением могла бы стоять нестерпимо душераздирающая история любви, только вот кому она нафиг сдалась? Это, пожалуй, самое краткое и ёмкое предисловие, которое тут только могло бы быть. Как вы уже поняли, речь пойдёт об инцесте. И не каком-то там левом инцесте, а о конкретном инцесте в конкретной семье. В моей семье. Как только кто-то – случайно или нет – но, всё же, узнаёт о моей «маленькой семейной тайне», то в его голове тут же встаёт картина того, как я, лёжа животом на столе со спущенными штанами терплю шлепки ремнём по голой заднице, а экзекутор при этом приговаривает: «Ну, сучка, кто твой папочка? Я твой папочка!» Эээ, нет, ребята. Вы, прежде чем думать о таком, сначала попробуйте разобраться, кто из всех этих шизанутых персонажей, проживающих в нашем доме, действительно является моим биологическим «папочкой». Даю слово, так заебётесь, что будете удовлетворены на всю вашу оставшуюся жизнь. Или вот вам ещё сюжетец: я, маленький и невинный, сижу в уголке с широко разведёнными в стороны ногами, а злые дяди трогают меня в самых неприличных местах, заставляя стыдливо сжиматься и краснеть. Не скрою, есть на весь наш балаган и такой кадр, только вот это совсем не я. Приятно познакомиться, леди и джентльмены, моё имя Алоис Кёнинг. И мне, не много не мало, двадцать четыре года. Сколько себя помню, мне всегда хотелось казаться хотя бы чуть более брутальным, чем я являюсь на самом деле, и именно этому своему хотению я обязан длинными, до пояса русыми дредами, обрамляющим такое ненавистное мне предательски-милое омежье лицо, пирсингом в сосках и нижней губе и руками, сплошь покрытыми цветными татуировками. Вот такой вот своеобразный вызов системе, хотя, знаете, вся моя семья – это уже один сплошной вызов. Тот перец, который решился-таки трахнуть своего сына в самом начале моего повествования – это мой дед. Да, он действительно это сделал, вот только не было там никакой большой и чистой любви. Был лишь холодный расчет и евгеника. Евгеника – наука, безмерно почитаемая моим многоуважаемым дедулей (чтоб он сдох, старый пень), извращённая форма которой, впоследствии, стала его жизненной философией. В двух словах, суть этой псевдонауки заключается в разделении рас на высшие(чистые) и низшие(грязные). Целью почитателей евгеники было сохранение высших рас как можно более целостными, исключение из них всех примесей. Низшие расы годились разве что для тяжёлого физического труда - не более. Так Гитлер в своё время пытался поставить надо всеми арийцев, подчинив им целый мир. Мой же дед в своём маразме продвинулся ещё дальше, признав свою собственную кровь единственно чистой. Поэтому он решил сохранить род во что бы то ни стало, используя при этом самые что ни на есть мерзкие методы. С малолетства он подкладывал своих детей и внуков друг под друга. И знаете, что самое страшное? Все они приняли это за норму. Никто из них и не подумал воспротивиться, и теперь в нашей семье это в порядке вещей. И я принял. Наверное… По крайней мере, я твержу себе это каждый день уже двадцать четыре года.

***

Утро встретило меня сильным порывом ветра, ворвавшимся в незакрытое окно и пробежавшимся холодком по обнажённому телу. Я зябко поёжился и с неохотой открыл глаза. Рядом со мной, нагло завернувшись в одеяло, мирно дрых один из моих постоянных любовников, а если официально – мой дядя Лиам. В нашей семье он по праву считался великаном – рост этого альфы зашкаливал за два метра, из-за чего его пятки задорно торчали на всеобщее обозрение, не поместившись на кровати. Тёмные и такие мягкие на вид волосы забавно разметались по подушке, и моя рука сама собой потянулась, чтобы слегка пригладить их, но я вовремя её отдёрнул. Ненавижу в себе эти омежьи слабости. Решив не будить этого наглеца, я тихо встал, нашарил где-то под кроватью трусы и джинсы, натянул всё это на себя и на цыпочках вышел из комнаты. Первой в моём ежеутреннем маршруте была душевая. Может быть, холодная вода всё же поможет мне полноценно проснуться? Но, стоило мне толкнуть неприметную деревянную дверь с керамической ручкой, как я уже кого-то пришиб. Пришибленными оказались мои папа и дядя – омеги: Фредди и Маркус. Обрюзгшие и постаревшие, они явно не хорошели, неудержимо стремясь разменять пятый десяток. Так как детородная функция у них уже не фурычила, они негласно приобрели статусы прислуги. Их ежедневными занятиями были глажка, уборка, готовка - словом, всё то, что по нашим давно опостылевшим всем стереотипам должна уметь и любить каждая добропорядочна жёнушка-омежка. Их существование сложно назвать жизнью, и иногда мне кажется, что они находятся в этом доме только для того, чтобы постоянно напоминать о том, что же ожидает меня в будущем. От этого становится тошно, и я спешно покидаю душевую. Водные процедуры подождут. С тяжёлыми мыслями я спустился на первый этаж по широкой лестнице с резными перилами из натурального дерева. Что ни говори, а мой дед всегда любил предметы роскоши и бездумно наполнял ими своё жилище, вне зависимости от того сочетались ли они друг с другом. Вкус Карла Кёнинга никак нельзя было назвать безупречным, но даже по прошествии многих лет сказать ему об этом никто так и не решился. Из раздумий меня вывел неприлично сильный шлепок по заднице. Я подскочил на месте и поднял глаза. Передо мной стоял и нагло улыбался Сэм Кёнинг собственной персоной. Он же мой биологический отец-альфа, но зная о том, сколько раз за мою недолгую жизнь он трахал меня, вспоминать об этом становится неприятно. На глаза мужчины спадали нестриженые русые локоны – мастью я пошёл в него. Ростом он уступал Лиаму, но всё равно был на целую голову выше меня-коротышки, будь оно неладно. Вы себе даже представить не можете, как сильно я сожалею о том, что не родился альфой. Но, не будем о грустном. Спустившись в столовую, я имел честь лицезреть своего древнейшего предка. Карл сидел на широком, обшитом бархатом стуле и созерцал всё вокруг с видом величайшего умиротворения. И действительно, с чего бы ему париться? Обвисшая кожа щёк и шеи мертвым грузом лежала на воротнике наглухо застёгнутой белой рубашки. По традиции я подошёл к деду и слегка, с заметным только очень наблюдательному человеку чувством брезгливости, дотронулся губами до сморщенной руки. В ответ мужчина одарил меня снисходительной улыбкой. - С добрым утром, Ал, - раздался не пойми откуда голос моего младшего брата-альфы. Парнишке едва исполнилось шестнадцать, а он уже был нехило похож на своего отца – Лиама. Даже их рост почти сравнялся. Отец-омега у нас с подростком был общий. - И тебе того же, Дерек, - крикнул я в пространство, надеясь, что моё немногословное сообщение дойдёт до адресата. Во всех переплетениях нашей болезной семьи не сложно запутаться, хотя, если разобраться, то всё не так уж и страшно: у Карла с каким-то канувшим в лету безымянным омегой на свет появилось четыре сына – два альфы и две омеги: Лиам, Сэм, Маркус и Фредди. Чёкнутый папаша скрещивал своих детишек, как только мог и в итоге от Сэма у Фредди появился я, а от Лиама – Дерек. Но в нашей семье есть ещё один ребёнок – тринадцатилетний сын Лиама и Маркуса – Энди. Из всей нашей семьи ему не повезло больше всех – смешение крови сыграло над ним злую шутку. Во-первых, у него альбинизм. Пусть длинные белые волосы, полупрозрачная кожа на хрупком теле и большие глаза с розоватым оттенком и придают ему воистину неземное очарование, но из-за этого мальчик почти ничего не видит. Во-вторых, у него проблема с течкой. Три недели назад она настигла его впервые и уже не остановилась. У меня нет сил смотреть, как он извивается и плачет от боли. Радости Карла не было предела, и он хотел поскорее оплодотворить внука, но наш семейный врач сказал, что тело Энди настолько слабое, что не выдержит перегрузки, и мы потеряем мальчика. Поэтому я всеми силами стараюсь не допускать к Энди альф. Время от времени я стараюсь облегчить его страдания сам, и сейчас как раз пришло такое время. Тихий стук в дверь, и я захожу в комнату. Свернувшись комочком, на огромной кровати лежит худенький мальчик. Лоб покрыт испариной, длинные волосы разметались по простыне, а губы искусаны в кровь. У него уже нет сил даже стонать. -Ты пришёл, - произносит он одними губами, даже не поднимая на меня глаз. Да и что толку? Он всё равно почти ничего не увидит. -Да, малыш. Сейчас будет полегче, - тихо отвечаю я. Дальше всё происходит в безмолвии. Я подхожу к прикроватной тумбочке и достаю из выдвижного ящика небольшую силиконовую игрушку. Сажусь рядом с Энди. Он дрожит ни то от боли, ни то от предвкушения – скорее от всего сразу. Я осторожно притягиваю его к себе поближе. Теперь он полусидит, облокотившись на меня. Аккуратным движением раздвигаю длинные стройные ножки в стороны. Моя рука пробирается между них и я обильно увлажняю пальцы его смазкой. Её так много, что лубрикант ни к чему. На самом деле он сейчас в таком состоянии, что ему не нужны и предварительные ласки, поэтому я осторожно, но настойчиво проталкиваю пальцы в уже слегка расширенную за прошлый разы дырочку. Протяжный стон избавляет нас от тишины, но это скорее мученический стон, чем стон удовольствия. Ему нужно больше. Я достаю пальцы и приставляю к расслабленному колечку фаллоиметатор. Потихоньку, сантиметр за сантиметром, я ввожу игрушку внутрь. Дыхание мальчика становится ещё более тяжёлым и прерывистым, хотя, казалось, куда уж больше. Осознание того, что он всё ещё ребёнок приходит ко мне как обычно с запозданием, и мне становится вдвойне больно смотреть на то, что я делаю. Подняв глаза к потолку начинаю ритмично двигать игрушкой внутри Энди, считая при этом, чтобы не сбиться с ритма. Один, два, три, четыре, пять… шесть… и ребёнок изливается себе на живот с тихим хрипом. Много ли ему надо? Похоже он сорвал голос… Укладываю мальчика обратно на подушки. Надолго ли я ему помог? Нет. Просто обеспечил пару часов беспокойного сна. Но, к сожалению, это всё, что я могу ему дать. В миллионный раз проклиная деда и его чёртову генетику, я покидаю эту печальную детскую.