Красной нитью через всю жизнь

      Драко чувствовал ее волосы своей щекой, рукой — ее плечи, а грудью — небольшую тяжесть от ее головы.       Они лежали на крыше в таком положении около получаса, если не больше.       Гермиона прижималась к нему так, будто кто-то насильно каждую минуту пытался оторвать ее от него. Хотя, возможно, так оно и было, а этим кто-то была сама Гермиона, вернее, рациональная ее часть.       — Единственная смерть, которая не дает мне покоя, — смерть Крэбба, — сказал Драко после долгого молчания. — Там должен был остаться и я.       — А как же фатальность?       — Я не понимаю, в чем был смысл сохранения моей жизни. Чтобы я понял ее ценность? Изменил что-то? Но, по сути, я теперь клерк в Министерстве магии, который ни черта не стоит в этом мире.       — Ты изменил! — возмутилась Гермиона, приподнялась и посмотрела ему в глаза. — Ты ведь оставил родителей, переселился в маггловский дом, устроился на работу, переоценил все приоритеты!       — А что дальше? Ты говоришь, что не можешь ничего бросить.       — Не могу, — тихо сказала она.       — А меня ты бросить можешь? Оставить раз и навсегда? — спросил Драко, приподнялся и сел, отстранившись от Гермионы.       — Ты этого хочешь? — спросила она, нахмурившись.       — Я спрашиваю.       Гермиона обхватила колени руками и с задумчивым выражением лица посмотрела на небо.       — Я не хочу шагать в пустоту. Ведь неизвестно, что меня ждет. Нас. Я не думаю, что твой отец будет в восторге от меня. А скрываться, прятаться, бояться быть обнаруженным — это не для меня.       — Но сейчас же мы прячемся! Да, первое время придется хранить все в тайне, а потом, когда восторг от победы поутихнет, мы сможем делать что захотим! Я зарабатываю. Ты тоже. Мы продлим аренду дома и будем жить вместе, — уверенно сказал Драко, представляя все настолько ярко, что казалось, будто бы их жизнь уже была такой.       Но Гермиона не разделила энтузиазма, а лишь глубоко вздохнула и с грустью и обреченностью посмотрела на него:       — Завтра мне вручат Орден Мерлина Первой Степени. Носить его — большая ответственность. Тилли Ток, Норвел Твонк, Альбус Дамблдор — это обладатели таких качеств, как храбрость, благородство, самопожертвование! А еще все они — кавалеры Ордена Мерлина первой степени. Это кумиры волшебников. Те, на которых нам всем нужно равняться! Какой пример я подам молодым девушкам и юношам, которые узнают о том, что я… С Пожирателем Смерти.       — Ясно. Боишься за репутацию,— сказал Драко, отчасти понимая ее. Ведь когда-то в школе ему тоже нельзя было снимать маску.       — К тому же я не могу бросить людей, которые верят мне. Гарри и Рон не смогут смириться. В моей жизни все хорошо. Зачем ты вообще появился…       — Как появился, так и исчезну, — монотонно сказал Драко, встал и потянул за край трансформированного пиджака, заставляя Гермиону встать.       — Разве ты сам не понимаешь, что это безнадежно?! Мы даже не можем понять друг друга!       — В этот раз я отлично все понял. Я не собираюсь больше унижаться перед тобой, — сказал Драко, возвращая пиджаку первоначальный облик.       — Ты никогда не унижался передо мной, что за глупости ты говоришь?       — Глупости говорить тоже больше не буду, не переживай, — мгновенно сказал Драко, надевая пиджак.       — Да что же ты делаешь! — отчаянно воскликнула Гермиона, отвернулась и отошла к краю крыши.       — Что же такого я делаю? — с интересом спросил он.       — Только усложняешь! — со злостью сказала она, обернувшись.       — Разве это все?       — Это все, на что ты способен, — подняв подбородок, ответила она и скрестила руки на груди.       Драко в два больших шага преодолел расстояние между ними и тихо спросил:       — Тогда почему ты так крепко обнимала меня, не ослабляя хватку ни на секунду?       — Оставь меня, — сказала Гермиона уверенно и твердо после долгого молчания.       Драко медленно развернулся, забрал чехол с удочкой, бросил последний взгляд на Гермиону и трансгрессировал.

      ***       Торжественное вручение Орденов Мерлина проходило в холле Министерства магии, который специально по этому случаю был украшен намного помпезнее и дороже, чем даже Хогвартс во время Святочного бала, когда проходил Турнир Трех Волшебников. По крайней мере, Драко подумал именно так, когда появился на мероприятии.       У самого фонтана была сооружена большая сцена, куда, судя по всему, и должны были вызывать тех, кому вручат награды. Рядом — множество резных стульев с обивкой из красного бархата. Почти все гости уже заняли свои места.       Недалеко от каминов, через которые гости прибывали на торжество, стояла небольшая горка подарков: видимо, для Поттера. Поэтому Драко быстро подошел к ней, сбросил с плеча ненавистный чехол с удочкой и был несказанно рад, что избавился от неприятной ноши.       Справа от сцены, в четвертом ряду, он заметил своих родителей. Впервые за долгое время Драко видел мать такой красивой и ухоженной. Можно было даже сказать, что она помолодела лет на десять, а серебристая переливающаяся мантия превращала ее в настоящую королеву. Хотя Драко знал, что эта мантия не новая, его мать выглядела лучше всех, в этом он был уверен.       А вот мантию отца Драко никогда ранее не видел: видимо, на себе Люциус решил не экономить. Она была черной, но с объемной, бросающейся в глаза массивной серебряной застежкой. Видимо, чтобы сочетаться с Нарциссой, хотя сочетались супруги между собой скорее цветом волос и холодным обаянием, чем мантиями.       Одно место рядом с ними, точнее, рядом с его матерью, было свободно: видимо, все-таки надеялись, что Драко придет.       Подойдя к ним, Драко поцеловал мать в щеку и учтиво кивнул отцу.       — Ты вовремя, — сказал отец. — Хотя можно было прийти и позже. Золотое Трио задерживается, а без них тут точно ничего не начнется.       — Не понимаю, зачем я должен здесь находиться, — буркнул себе под нос Драко, и Нарцисса повернулась к нему:       — Драко, для отца это важный день. Наконец-то все стало налаживаться, и тебе бы не мешало вернуться домой…       — Мне и там хорошо.       — Если ты боишься его... — шепнула Нарцисса, но Драко не дал ей закончить.       — Боюсь? Вот еще. Мне противно находиться рядом с ним, — сказал Драко громче, чем следовало, однако Люциус, который определенно это слышал, не повернул голову в сторону сына, сделав вид, что очень увлечен разглядыванием сцены, на которую его в скором времени должны вызвать.       — Теперь все изменится, — тихо сказала Нарцисса и расправила мантию. — В лучшую сторону.       — Из-за награды? Я так не думаю. Все знают, что она незаслуженна.       — Для половины тех, кто сегодня получит какой-либо орден, — он не заслужен. Откуда такое чувство справедливости? Ты должен гордиться папой.       Тон Нарциссы был непререкаем. Тогда Драко понял, что и мать перестала его поддерживать. Казалось, он один не сошел с ума после этой войны.       Хотя вопрос этот был спорный.       Аплодисменты и восторженные возгласы заставили Драко повернуться туда, куда уже смотрели его родители — к каминам. Втроем, крепко держась за руки, шли Гарри Поттер, Гермиона Грейнджер и Рональд Уизли — улыбаясь, смущаясь и ответно приветствуя всех. Люди начали вставать с кресел и аплодировать стоя. Малфои не стали исключением. А Драко, глядя на героев, лишь усмехнулся — крепкая дружба этой троицы была для него не больше, чем иллюзией. По крайней мере, между Уизли и Гермионой из-за Драко уже не было никакого доверия.       К слову, Уизли выглядел отлично после перенесенных травм и даже поправился. Но, как всегда, одет был нелепо, и хотя мантия кричала о своей приличной стоимости, сверкая (кто бы мог подумать!) драгоценными камнями, в элегантную обстановку Министерства магии Уизли никак не вписывался.       Чего нельзя было сказать о Гермионе.       Она не просто вписывалась, она была украшением этого зала. Но ее нельзя было сравнить с очередной красивой ленточкой или бантиком, или букетом из лилий. Она стала венцом всего самого красивого, что там могло находиться. Она была завершением. Тем, чего здесь так не хватало. Тем, без чего в зале было бы пусто.       И она была той единственной, кого он здесь желал видеть.       Но привыкший к совсем другому эталону красоты Драко невольно сравнил Гермиону со своей матерью.       В отличие от холодной красоты Нарциссы, красота Гермионы была теплой, даже горячей, как огонь. Пылающая, обжигающая, манящая красота, но не вульгарная и не вызывающая. И именно это было странным: ярко-красная мантия, которая предназначалась для обольстительниц, сладострастниц и роковых дам, сделала Гермиону еще более скромной, смущенной, милой и чистой. Хотя Гермиона не та девушка, которую вмиг можно изменить с помощью красивой мантии. Тогда, на Святочном балу, никто просто не мог представить эту девочку без горы книг в руках и вороньего гнезда на голове, поэтому каждый заметил прекрасное преображение утенка в лебедя. Но было ли преображение на самом деле? Нет. Гермиона всегда была лебедем, просто, проводя все свое время с утками, она и сама стала уткой, не решаясь расправить прекрасные белые крылья.       Драко улыбнулся своим мыслям: все-таки времена меняются. Только, как и тогда, на Святочном балу, Гермиона приковывала внимание каждого, а Драко был в тени.       Без сомнения, женщины завидовали ей. Все те, кто смотрел на нее с восхищением, в глубине души мечтал задушить ее, ну или хотя бы занять ее место на несколько часов, выпив оборотного зелья с ее волосами. Наверное, оборотное зелье с частичкой Гермионы очень приятное на вкус.       Мужчины смотрели на Гермиону жадно. И восхищенно. И удивленно. И улыбаясь. Она всем нравилась. Драко был уверен. Будто бы ощущал это. И ощущал это намного лучше, чем сама Гермиона, которая даже вообразить не могла, о чем думали мужчины в том зале, глядя на нее. И в особенности, о чем думал Драко.       Он хотел убить каждого, кто допускал в своей голове непристойности по отношению к Гермионе. Он хотел, чтобы никто не смотрел на ее обнаженные плечи, на ее тонкую и изящную шею, на мягкие волосы. И когда это он успел стать таким собственником?.. Она ведь никогда не принадлежала ему. И уже не будет принадлежать. Но злился Драко не на себя, не на то, что позволял себе ревновать Гермиону ко всем мужчинам от восемнадцати до семидесяти лет. Нет, он злился на то, что она не принадлежала ему. Что он не смог ее добиться, а точнее, не стал ее добиваться. Ну и еще, конечно, на то, что она так вырядилась.       Но все-таки в этой толпе были люди, которые не разделяли всеобщего восторга. Точнее, которые только неумело играли восторг на публику. Наверняка где-то в зале еще было несколько таких же человек, но именно этих Драко не мог не заметить. Это были его родители.       Нарцисса обеспокоенным взглядом провожала Поттера, стараясь улыбаться и хлопать в такт с остальными, а Люциус натянуто, но широко улыбался, и давалось ему это с большим трудом.       Аплодисменты прекратились только тогда, когда трио заняло почетные места в первом ряду, рядом с теми, кого также ждали Ордена Мерлина Первой Степени.       Далее последовала банальная речь министра магии о том, как сложно было победить, как много было потеряно людей в этой беспощадной войне, и как нам их не хватает.       Все это мало волновало Драко, потому что единственное, чего ему не хватало в тот момент, так это ответного взгляда Гермионы Грейнджер. Но она была слишком увлечена происходящим на сцене и внимательно слушала речь Кингсли Бруствера. И даже если бы и знала о своем тайном наблюдателе, вряд ли бы обернулась. И вообще, нужно было смириться с тем, что для Гермионы это был важный день. Самый важный.       Но и для Драко тоже. Он мысленно прощался с Гермионой.       Их разделяло не просто четыре ряда, занятых абсолютно разными волшебниками: взрослыми, молодыми, умными, глупыми, женщинами и мужчинами, чистокровными и не очень. Их разделяла целая пропасть, заполненная такими людьми. Людьми, которые осудят Гермиону. Забросают камнями, морально уничтожат и отвернуться, если она бросит все ради Малфоя. В их случае не было компромисса. Либо она выбирает Драко, либо людей. Гермиона выбрала людей еще на крыше того злополучного маггловского здания. Гермиона любила людей. А Драко, в свою очередь, возненавидел их. Нельзя любить то, что мешает твоему счастью.       Даже если это собственные родители.       Смирились бы они с таким выбором единственного наследника? Нет, никогда. А Драко бы хватило сил идти наперекор всему. Ведь карп, преодолевший водопад, становится драконом. Драко бы смог это сделать.       Но это было то самое время, когда нужно было считаться с желаниями других. С желаниями Гермионы.       Драко знал ее как уверенную, решительную, твердо стоящую на ногах и умную девушку. Если бы он ей был нужен, она бы осталась с ним. И пришла бы к нему сама. Но нет, она лишь слушала речь министра магии и ждала, когда ей вручат столь вожделенную и почетную награду. И действительно заслуженную.       Неужели вот так торжественно и красиво, под громкие аплодисменты, в присутствии родителей и уходила единственная любовь Драко?..       Да, уходила. Вместе со своими лучшими друзьями. Уходила на сцену к министру. Туда, где было ее место. В такой компании она и должна провести всю жизнь. И пусть все ей аплодируют, а Драко просто наблюдает со стороны.       В какой-то момент, когда Гермиона ласково улыбалась всем со сцены, их с Драко взгляды встретились. И к этому они были оба не готовы.       С лица Гермионы исчезла улыбка, а Драко нахмурился. К счастью, Гермиона смогла почти сразу собраться и начать улыбаться вновь, но этого взгляда Драко хватило. Этот взгляд был таким, будто они с Гермионой одни в целом мире. И это состояние продлилось несколько секунд. Все так, как должно быть, ведь они далеко не одни, поэтому и не должны себе позволять окунаться в это иллюзорное чувство.       В душе у Драко никогда не было так пусто. А в его голове никогда еще не было столько разных мыслей, стремительно сменявших друг друга. И все они были связаны с ней.       А она даже не знала об этом.       Как в тумане Бруствер вручил Орден сначала Поттеру, затем Уизли, сопровождая это пламенными речами и аплодисментами. Гермиона немного сутулилась. Не знала, куда деть руки. Ей было неловко на сцене. Драко было неловко в этом зале. И в этой жизни.       Он тоже не знал, куда деться и куда идти после сегодняшнего вечера. Возможно, он погорячился, оставив родительский дом, и к взрослой жизни был совсем не готов. Или лучше бы было назвать эту жизнь самостоятельной, потому что взрослая жизнь Малфоев почти ничем не отличалась от той, которой он жил, находясь под сводами их поместья.       После вручения наград вновь зазвучали громкие аплодисменты. Драко хлопал тоже. В тот момент он заметил, что ладони его заметно похолодели и вспотели.       Троица по очереди начала уходить со сцены, однако не в полном составе. Сердце Драко заколотилось с еще большей силой, когда он увидел оставшегося на сцене Уизли. Это было неспроста, и причина остаться на обозрении публики для парня, который даже на уроках не мог связать воедино и двух слов из-за стеснительности, должна была быть крайне серьезной. Крайне серьезной причиной могла быть только Грейнджер. Это Драко знал по опыту.       Уизли поправил переливающуюся черную мантию с красно-оранжевым воротником, кивнул Брустверу, который, кажется, не очень понимал, в чем дело, но удалился со сцены. И хотя в целом он выглядел нелепо, робко и скованно, когда стал на середину сцены, первое впечатление о нем тут же рассеялось, и Драко больше не обращал внимания на плохо подобранную мантию или глупо прилизанные волосы. Драко внимательно следил за тем, как Уизли уставился на одного-единственного человека, на Гермиону Грейнджер, и ласково ей улыбнулся. Затем, оглядев беглым взглядом весь зал, нахмурился и опустил глаза вниз.       — Вы знаете, жизнь и смерть всегда идут рука об руку. Мы радуемся этой победе настолько, насколько это возможно ввиду многих обстоятельств. Каждого из присутствующих здесь коснулась смерть. Но мы — счастливчики. Она только коснулась нас, но не забрала. Нужно помнить об этом. И нужно жить. Я думаю, теперь я осознаю ценность этой жизни, поэтому спешу сделать то, о чем бы пожалел, если бы так и не сделал. Даже сейчас я это делаю! — Рон добродушно и широко улыбнулся, немного судорожно вздохнул и продолжил. — Я же, вообще-то, сцены жуть как боюсь.       После этих слов раздался дружный смешок зрителей, и кто-то даже несколько раз хлопнул в ладоши, поддерживая Уизли.       — Светлое будущее за нами. И мне бы хотелось начать строить его прямо сейчас. Знаете, — сказал Рон, вновь посмотрев на Гермиону. — Мы с Гермионой сначала не ладили. Она, конечно, была самой милой и самой умной девочкой в мире, но когда она тебе день и ночь делала замечания, я думал скорее о том, куда от нее сбежать. Теперь же я признаю: все твои замечания, Гермиона, были дороже золота. Каждое. И пусть я старался не показывать этого, но я прислушивался к ним. И только, наверное, поэтому становился лучше. С каждым днем. Да простят меня хогвартские преподаватели, но лекции ни одного из них не оставались у меня в голове надолго, если их мне не перечитывала вслух Гермиона. Наверное, я как радиоприемник, который может ловить только одну радиоволну. Гермиона FM. Глупое сравнение, наверное. Вообще-то, я долго готовил эту речь, там было много красивых слов о розах, рассвете… Я все придумал сам! Но… Забыл злополучный листок с нею дома. Гермиона бы мне напомнила о нем обязательно, но она не должна была о нем знать. Я думаю, вы поверите мне на слово: в эту девушку невозможно не влюбиться. Она же ангел, видите? Она — особенная. В мире нет человека, похожего на Гермиону. И у меня настолько все трепещет в груди от мысли, что эта девушка — моя… Если бы вы знали! Даже руки вспотели сейчас. Пусть я недостаточно умный для Гермионы. Да в этом мире и нет достаточно умного для Гермионы, поверьте! Но я… я расшибусь в лепешку, чтобы она была счастлива. Чтобы она была в безопасности, и чтобы в ее душе всегда было спокойно. Я сказал, что мы счастливчики, потому что остались в живых а этой войне. Да, это правда. Но, да простят меня все остальные, самый счастливый человек здесь — это я. Не знаю, чем, но я заслужил самую красивую, самую умную, необычную, милую, ласковую и добрую девушку, — в этот момент Рон прекратил свою речь и полез в карман своей мантии. Драко с ужасом наблюдал за тем, как Уизли достал из него маленькую красную бархатную коробочку. Сердце Малфоя, которое до того момента готово было вырваться из груди, казалось, остановилось, взорвалось и разлетелось по всему его телу как граната, раня каждую его клеточку, везде, даже кончики пальцев.       Картинка, наконец-то, сложилась воедино: Гермиона сняла обручальное кольцо не потому что передумала выходить замуж за Уизли, а потому что он сам ее, должно быть, попросил об этом, чтобы не привлекать лишнего внимания общественности и сделать грандиозный сюрприз в день вручения Орденов. Вот почему Гермиона просила ни о чем не спрашивать. И вот почему Драко так ненавидел себя за то, что позволил думать об этом событии в свою пользу: позволил думать себе о том, что она сняла кольцо ради него, ради Драко.       Сжимая кулаки от злости, негодования и обиды, Драко резко встал и без объяснений поспешил покинуть это проклятое место, которое должно было напоминать ему всю жизнь о самой большой его утрате и боли.       За спиной он еще слышал какие-то слова Уизли, но именно последняя фраза оставила след в сердце, неприятный и обжигающий след-клеймо: «Гермиона, ты выйдешь за меня?»       Далее взрывной волной последовали аплодисменты, восторженные возгласы и крики. Драко мысленно благодарил их за это, потому что они давали ему время уйти и не слышать ответа Гермионы. Такого предсказуемого и разрывающего душу Драко на части согласия.       Драко подбежал к ближайшему камину, но был остановлен высоким молодым сотрудником министерства, одетого, как и вся прислуга, в белые брюки и рубашку.       — Каминная сеть во время торжества закрыта, сэр. Воспользуйтесь входом для гостей, либо дождитесь окончания мероприятия, — вежливо сказал молодой человек, и Драко еле услышал его в шуме толпы, что так поддерживали новоиспеченную пару.       Драко со всех ног побежал по пустому коридору к нужному лифту, расстегивая по пути мантию и срывая с себя галстук-бабочку.       Он никогда в жизни еще не бежал так быстро, даже в детстве. Даже на войне. Никогда. Потому что еще никогда в жизни и ни от чего на свете ему не хотелось убежать так сильно. Он хотел убежать не просто из этого зала и здания — ему хотелось убежать из этой реальности.       Зайдя в красный маленький лифт для гостей, Драко со злости ударил кулаком по кнопке и закрыл лицо руками, чтобы не смотреть на то, как медленно закрываются его двери.       Зато как только они закрылись, воцарилась тишина. Больше не было того радостного шума. Ничего не было, только Драко не хотел открывать глаза до тех пор, пока он не выйдет из лифта на улицу.       Тишина сменилась шумом машин и голосами людей. Драко вышел из лифта и прислонился спиной к ближайшей стене, тяжело дыша. В голове с трудом укладывалось произошедшее. Это — конец.       Это — конец. Это — конец. Это — конец.       «Гермиона, ты выйдешь за меня?»       Радость. Смех. Красная бархатная коробочка.       Красная нить из шарфика.       Драко открыл потайной карман мантии и достал небольшую красную нитку. Она, как никогда, была ему нужна. И, как никогда, ненавистна. Как и сама Грейнджер.       Драко крепко сжал нить и поднял голову к небу. Смеркалось. И на небе не было ни облачка. Никакого дождя не предвиделось. Казалось, все было против него.       И так некстати защипало глаза.       Драко отвлекся лишь тогда, когда услышал, как двери министерского лифта открылись вновь. Неужели кто-то тоже решил уйти? Может, это мать побежала за ним?       Напрягшись, Драко ждал, пока тот, для кого открылись двери лифта, появиться перед ним. И как только он увидел яркую красную мантию и пышные вьющиеся волосы, он был готов умереть.       Гермиона стояла перед ним, тяжело дыша, хмурясь и кусая губу. Ее глаза были полны слез. Они стекали по щекам, их было очень много, они текли буквально ручьем.       — Ты не ушел, — произнесла она и закрыла лицо руками, вздрагивая от рыданий.       Драко боялся поверить в единственную мысль, которая находилась в его голове: Гермиона все бросила ради него.       Так ли это?       — Что ты тут… — начал Драко, но внезапно Гермиона убрала руки от лица и умоляюще посмотрела на него. В ней не было ни грамма ее привычной решительности или упрямства. В ней была только женственность, хрупкость и беззащитность. И женская глупость. Такая, которая присуща всем женщинам — до единой — даже самым умным, но только если они влюблены.       — Драко, прошу, не гони меня больше. Я не смогла там остаться. Я увидела, как ты уходишь… Я… какой ужас, я всех подвела, я всех бросила! Но я не вернусь. Я хочу идти только за тобой, понимаешь?       Драко подошел к ней и ласково взял за плечи, прокручивая в голове каждое сказанное ею слово. Неужели все это было правдой, или он сошел с ума от горя?       — Гермиона, ты уверена? — дрожащим шепотом спросил Драко, боясь, что вот сейчас она одумается и вернется в Министерство, но он не увидел даже тени сомнения на ее лице.       Гермиона сдвинула брови, посмотрела на губы Драко, затем ему в глаза и тихо, с ноткой упрека, сказала:       — Конечно уверена. Я же так люблю тебя...