Спаси меня от самого себя.
2 октября 2014 г., 02:00
Carina Round – For Everything a Reason
Крэйг (POV) И грязные улицы выли мне вслед, И ветер стихать не хотел. Я знал, что его уже нет, Но чувствовать это просто не смел. Он ушел. Кенни. Со звуком выстрела, вот так просто в один миг. В тот вечер я не знал, куда мне идти. Я не знал, где мой дом. Словно у меня и не было дома. Ни черта не помню дорогу. Кажется, шёл будто пьяный. Пустой и одновременно переполненный разум. В оцепенении без чувств, но с мыслями. Я помню собственные слезы, но только благодаря странному ощущению на щеках и в глазах, которое появляется лишь после них. Ничего не осталось. На какое-то время я выпал из существования. Я бы и не вернулся, будь у меня выбор.***
Холодный пол, замёрзшие руки, открытое настежь окно и плотно закрытая дверь. Кажется, вчера снова заходила Руби. Я вновь попросил её уйти. Я не хочу, чтобы она видела. Видела меня. Всё это. Я хочу тишины. Я смог убежать от людей вокруг, но никому не под силу убежать от собственных мыслей. Никому. Я хочу, чтобы стало тихо. Я хочу, чтобы он вернулся. Потому что он знает, всегда знал… Ты убил его. Нет. Ты убил его. Нет! Ты выстрелил ему прямо в сердце. Замолчи. Так не поступают с теми, кого любят. Чёрт возьми, замолчи! «Что же ты медлишь?» Нет… Люди не убивают тех, кого любят. Они не направляют на них пистолет. Они не стреляют в дорогих им людей. Я не мог. Не мог что? Он знает. Кенни всё знает. Он всегда будет знать. Люди не убивают тех, кого любят, Крэйг. Сжимаю голову руками, придвигаю к себе колени и утыкаюсь в них головой, из последних сил стараясь не кричать. Жуткий холод. Кажется, что я сам умираю. Внутри тела будто разливается жгучая ледяная жидкость, заполняя каждый угол, медленно, как пытка. Нет…***
31 января 2014 года. – Одно дело, Крэйг. Когда ты пришёл к нам, мы дали тебе то, в чём ты нуждался. Мы спасли тебя и взамен попросили лишь об одном. Ты же держишь свои обещания, Крэйг? Ты же помнишь, как уверял нас в своей преданности? Одно дело, Крэйг, только одно дело. Ты же не хочешь расстроить нас? Я прекрасно помню тот вечер, когда впервые увидел все эти лица. Я тогда много размышлял и, в итоге, решил, что смогу. Дерзкий, нет, отчаянный мальчишка. За долги всегда нужно платить. Почему я не думал о том, какой будет эта плата? Но в тот год нам пришлось бы туго, если бы я не смог вдруг «найти работу». Наше пособие уменьшили, и вся семья Такеров быстро ощутила последствия. Мы не голодали, но отказались от многого и ощущение, будто все лишились чего-то, не уходило. Руби постоянно жаловалась. Она успела свести с ума своим нытьём всех остальных членов семьи. Я не знал, чувствовал ли я тогда раздражение или жалость, наверное, всё вместе. И она постоянно напоминала об этом, не думая о том, что все остальные переживали то же самое. И тогда я решил, что найду выход. Что смогу помочь. И чего я о себе возомнил? Я мог выбрать что-нибудь получше. Но я выбрал это. Беру фотографию и медленно подношу к лицу, всматриваясь в черты. Я уже знал, что увижу на ней его. Этот дурацкий капюшон и маска… Не сейчас. Только не сейчас. И всё же я смотрю на фото дольше, чем нужно. – Ты пойдёшь не один. Возьмёшь с собой Бойетта. Ты же знаешь, нам всегда нужны доказательства. Как говорится, доверяй, но проверяй! А он такой энтузиаст… Какой мерзкий смех. Внутри всё сворачивается от отвращения. Но чувство самосохранения велит не показывать это. Серьёзность и молчание – только такой ответ допустим для меня. Это здесь всё равно никого не удивит. – Такой холодный. Но я рад, что ты понял меня, Крэйг. Ты же понял? Кивок. – Ты же знаешь, что бывает, когда люди меня не слушаются, да, Такер? И всё-таки не выдерживаю. – Почему он? – Серьёзный тон прибавляет уверенности, и я пытаюсь думать о том, что этот разговор должен быть только таким: деловым, между людьми, стоящими на одной ступени. Только вот равноправие здесь – иллюзия. И всё-таки какая глупость. – Ты задаешь ненужные вопросы. – Думаю, я имею право знать, если приложением к фото является пистолет. – А я думаю, что тебе лучше не думать, – в конце концов, зло усмехается мужчина, сидящий в приличных размеров кресле за столом, на котором сейчас лежит то самое «приложение». Помимо нас, в его кабинете ещё три человека, но они даже не смеют раскрывать рты. Тишина нарушается только приглушённой музыкой с нижнего этажа. Подбирают музыку к началу сегодняшней вечеринке в клубе. По пятницам почти всегда что-то устраивают и открываются немного раньше. Надолго наша относительная тишина, однако, не сохраняется. – Кажется, ты еще не до конца понял, что требуется от таких людей, как ты. Не волнуйся, я объясню. Видишь ли, всегда наступает время, когда нужно отдавать долги. У нас это работает так: есть цель, есть средства и нет вопросов. Можешь добавить сюда такое слово как «преданность». Понятно? Снова киваю. – На этот раз я бы хотел это услышать. – Да. – Если бы можно было убить взглядом, я был бы уже не жилец…***
Почему он. Какой глупый вопрос. Конечно, это должен был быть именно он. Кто же ещё? Кто же ещё творит такие глупости? Кто ещё всегда лезет на рожон и кому всегда мало? Кто не может посидеть спокойно хотя бы несколько минут? Ведь он всегда был таким. И он не мог не помочь тем, чей образ мыслей, возможно, напоминал ему собственный.***
– Меня зовут Дженни. А ты здесь работаешь? – Нет. – Ой, прости, ты просто выглядел так, не знаю, серьёзно! А ты один? – Да. – Оу, и пьёшь один? – Да. – Понятно теперь, почему с таким лицом! – Тебе никогда не говорили, что ты слишком много смеёшься? – А тебе никогда не говорили, что ты алкоголик? – Что? – Пить в одиночестве – признак алкоголизма. – Тут полно людей. – Но ты пьёшь один. – Это моё дело. – Да кто спорит-то? Но факт остаётся фактом. – Меня этот факт не волнует. – Не будь таким холодным, через месяц уже и так зима начнётся!***
– Крэйг, да? – Подслушивать вредно. – Вредно? Я слышала, что нехорошо, но никогда никто не говорил, что вредно! – Никогда не знаешь, на кого или что наткнёшься. – Интересная позиция… – Даже не смеёшься. – А ты не очень-то дружелюбный, да, Крэйг? – А ты надоедливая и что? – И то правда, наверное. – Тебя это ещё и смешит? Никто не любит прилипчивых. – А, может, я не хочу, чтобы ты меня любил. – Хоть это хорошо. – Оу. Признавайся, у тебя есть она – которая та самая? – Та самая? Ты чего вдруг… – Если ты и говорил об этом с барменом, то эту часть я пропустила. К сожалению. Ну, так значит, девушка есть? – Девушка? Она… он бы посмеялся, если бы ходил сюда со мной.***
– То есть ты та самая девушка Джона. – Что значит «та самая»?! – Слышал о тебе. – То есть он говорил обо мне? – Почти. – Это так мило. Эй, не делай такое лицо! – Только не начинай ворковать. Тут люди вообще-то обычно пьют. – А как там твой загадочный парень? – Прекрати. – Да ладно тебе. По-моему, это так классно, когда всё идёт хорошо. Даже если ты всё ещё алкоголик. – Я не напиваюсь до головокружения. – Но стаканчик пропускаешь. – Ты сама здесь. – Я здесь далеко не всегда пью. К тому же я с парнем, даже если он вечно стоит у входа. Ты же вообще со своим здесь не появляешься и не пьёшь. – Но я мог бы. Теперь можно, наконец, закончить этот разговор. – Не любишь же ты об этом говорить совсем. Вечно меня обламываешь. Несправедливо это. – Жизнь вообще несправедлива. – Но всегда можно помочь сделать её немного лучше в этом плане. Чего усмехаешься? – Просто ты напомнила мне кое-кого. – Такие люди, как мы с этим кое-кем, хотя бы что-то пытаемся сделать, когда остальные молчат. Мы нужны миру. Ты ещё увидишь. – Такие серьёзные заявления уже пошли. Обычно так после стаканов трёх-четырёх. – Да это не то совсем… – Разве? – Ещё два-три дня и уже зима будет. Вот и тянет философствовать… Слушай, а ты придёшь в пятницу?***
Я же знал, что что-то было не так. И теперь ты здесь. А они мертвы. Все мертвы. И он тоже мёртв. Точнее всё было не так. Меня начали звать в то, что они называют клубом, хотя знали, что в ином случае я бы туда и шагу не сделал. Мне говорили, мне намекали. А потом это случилось. Я был знаком с Дженни. Мы лишь разговаривали несколько раз, но она казалась неплохим человеком, хоть и была надоедливой и лезла, куда не надо. Вечно с вопросами. Если подумать, каждый раз, когда я приходил, я натыкался на неё. Или она на меня. Она постоянно смеялась. Вечно хихикала. Для неё всё было шуткой, и она приходила туда для того, чтобы повеселиться. Я же приходил туда, слушал, как управляющий всем человек рассказывал что-то о напряжённой ситуации вокруг, а потом спускался и запивал всё это. Когда я узнал о смерти Дженни, мне было правда жаль её. Было даже сначала сложно поверить. Но я знал виновного в этом. Так же как знал, что это было только начало. И потом Джон. И остальные, о ком я уже только слышал от тех, кто неосмотрительно шептался рядом. Мне было их всех жаль, но я не мог позволить себе начать задумываться о сути смерти. Я не испытывал отвращения, какое приходит к людям вместе с шоком, когда им говорят о чьей-то кончине. Я не содрогался от ужаса, хоть и ощущал его в какой-то мере. Но это всё было слишком близко. И я был в каком-то смысле соучастником. Только это и вызывало во мне отвращение. Причина моего ужаса была такой же эгоистичной – забравшаяся в голову мысль о том, что это мог быть кто-то близкий для меня. Мне было их жаль, но всё же не они меня волновали, как бы жёстко это ни звучало. А он всегда волновался обо всех. Он хотел, чтобы люди вокруг были если и не счастливы, то хотя бы в состоянии мира. Он хорошо относился ко всем в этом городе, хоть это было и не взаимно. Кенни. Какого чёрта ты это делал? Какого чёрта я это сделал?***
29 ноября 2013 года. – Мир такой запутанный, Крэйг. – Ты напилась. – Есть такое. Но послушай… – И сильно. – Да-да, но без разницы. Как ты думаешь, как живут люди в больших городах зимой? – Как и мы? – Да, наверное. Я бы хотела пожить там. – Зимой? – Нет, вообще жить там. – Ты ещё уедешь. – Думаешь? – Почему бы и нет? Она после этого какое-то время молчала. Всё смотрела в свой бокал, помешивая содержимое соломинкой, но её внимание, казалось, было рассеяно. Но потом она снова заговорила и вдруг перестала казаться просто напившейся в клубе девчушкой, желающей болтать о чепухе и дожидающейся того, кто проводит домой. – Это было бы замечательно. Жизнь там… я представляю её, как другой мир. Яркий. – Тогда ты его увидишь. – Надеюсь. Ладно, я обещала Джону, что проведу большую часть вечера с ним, он сегодня раньше освобождается. Пока, Крэйг. – Пока, Дженни. И тогда она улыбнулась.***
Кенни всегда был другим. Его волновало так много различных вещей, но при этом казалось, что этого парня ничего не заботило. Вечная безмятежность, глупые шутки, смех, комментарии, совершенно далёкие от темы, загадочные фразы. Если злился, показывал это. Мог подержать в себе, но потом всё равно срывался, когда доставали. Если грустил по мелочам, это тоже было явно написано на его лице. Что-то серьёзное было заметно лишь в улыбке, горькой и грустной, но узнаваемой немногими – кто-то не мог разглядеть её секретов. Ему и правда было наплевать на многое. Он мог быть очень безрассудным. И в каком-то извращённом смысле избирательным. Поневоле. Его могла серьёзно заинтересовать какая-нибудь глупость и совершенно не заботить нечто крупное и серьёзное, о чём могла бы говорить вся округа. О каких-то интересах и переживаниях он говорил, про какие-то молчал. Я узнал о многих, об остальных догадался. И всё же он никогда не переставал поражать меня.***
3 декабря 2013 года. Она умерла сегодня. Зима только началась. И вот они говорят всякую чушь о смерти неосторожного подростка, которого уже и подростком-то можно назвать с большой натяжкой. Несчастное дитя, о кончине которого толком ничего сказать не могут. Она очень хотела уехать. Она представляла мир будущего. Он был ярким. – Эй, Кенни вызывает Крэйга. – Голос Кенни вырывает меня из задумчивости. Он кажется далёким, но толчок в бок окончательно возвращает меня в реальность, и я переношу всё своё внимание на него. – О чём задумался, Крэйгстер? Всё такой же ничем не обременённый на вид. С хитрым взглядом и лишь намёком на улыбку. Я как раз успеваю поймать его ногу, спасая свой бок от нового толчка. – Да просто, ни о чём особенном. – Я оцениваю свой ответ как удовлетворительный. Но у Маккормика немного иная система оценивания. – А выглядел так, словно пытался разгадать великие тайны вселенной. Или тебя новости впечатлили? – Не говори ерунду. Знала ли она? Догадывалась? – Да ладно, сколько раз мы уже слышали всё это. Наркотики убивают и так далее. Однако, когда это кого-то останавливало? Кенни ухмыляется, а я какое-то время просто не могу понять, о чём это он вообще. Поворачиваюсь, смотрю на его лицо и внезапно нахожу разгадку. Чёрт бы побрал этого парня. Он, наверное, никогда не изменится. Оно и не надо, в общем-то. В следующий момент он уже притягивает меня к себе за шею, наклоняя меня, и этим движением весьма ловко делая нашу разницу в росте незаметной, так что ему даже не приходится как-то вытягивать шею, чтобы прошептать мне на ухо несколько весьма отвлекающих слов.***
Меня всегда интересовало много различных вопросов, но всё же к большинству интересов окружавших меня людей я оставался равнодушным. Мне было всё равно, кто с кем спит, чья мамаша купила новую машину, чей отец мечтает стать дельфином, и кто может позволить купить себе новую модель телефона от компании с логотипом в виде яблока, от которого кто-то успел откусить немного. При условии, если это, конечно, не касалось меня или моих друзей. За этих ребят я бы всегда вступился, если что, да и они не оставляли мне выбора, кроме как слушать, если начинали болтать о чём-то, особенно Клайд. В остальном всякие такие мелочи меня не особо волновали, хотя какие-то общие события могли радовать. Например, драки в начальной и средней школах. Учителя всегда считали меня либо немного инфантильным, либо просто нахальным флегматиком. Я не боялся молча посылать их жестом, в котором ключевую роль играл средний палец. На их уроках я разваливался за партой и лишь местами уделял внимание происходящему. Вне класса моё поведение не особо сильно отличалось. Я также посылал сверстников, к тому же предпочитал не тратить время на выслушивание слухов. Это не значит, что я с ними не общался или вёл себя не лучше камня. Если человек мне не нравился или раздражал меня, я мог и не говорить об этом, но он видел это в моём выражении лица. Однако с теми же одноклассниками я общался не так уж плохо. Но они всё же не знали меня. Даже не могли определить мои интересы. Кенни со всеми общался хорошо. С редкими исключениями. Мог разговаривать со всеми людьми, будто они давние друзья. И все знали, что он может помочь раздобыть травку, что он не против выпить, особенно по выходным, что он способен победить почти любого в любой игре, хотя сам этот чертёнок дома приставок не имеет; и, наконец, что он проводит большую часть времени вне обветшалых стен этого самого дома. Я мог потратить всю ночь на высматривание созвездий. Мне всегда нравилась астрономия. Небо и миллионы звёзд. Думать о космосе, представлять его, мысленно перемещаться в него. В иную ночь я мог пить в чьём-то доме, полном безбашенных подростков – и никто из них не смог бы сказать, пытаюсь ли я когда-нибудь вообще смотреть на небо. В тихие ночи я нередко брал с собой Кенни. Его не интересовало изучение каких-то деталей, но он любил слушать про звёзды и созвездия, которые мы могли видеть собственными глазами. Обычно всё начиналось с его вопросов. Возможно, ему просто нравилось разбавлять таким образом тишину. Иногда мы просто разговаривали обо всём подряд. Один раз от разговоров о космосе мы как-то перешили к разговору о мире в целом. И о жизни. Разных её сторонах. Тогда он сказал, что всё можно сделать немного лучше. Я тогда не знал, говорил ли он про все стороны или только про некоторые и была ли это просто переделанная фраза о том, что всегда есть, к чему стремиться. Позже я ещё вспоминал тот момент, когда услышал похожую фразу от другого человека. Люди, которые нужны миру…***
Что же происходит? Я не могу его слушать. Я не могу себя слушать. Я молчу, но не могу заткнуть свой собственный голос. Потому что это правда. Он бы согласился. Люди не убивают тех, кого любят. Кенни. Я люблю Кенни. И я прекрасно знаю это. И он знает это. Мне всё равно, знают ли об этом остальные – всё равно, будет ли знать об этом весь мир или нет. Для меня важным является лишь то, что он знает. И не забудет об этом. Кенни всегда будет знать это. Ведь правда?***
3 февраля 2014 года. Не смотри на меня, Кенни. Пожалуйста, не смотри. Если бы только можно было просто закрыть глаза. Закрыть глаза и знать, что всё как-нибудь решится. Я никогда не был так труслив. Никогда не убегал от проблем и уж точно не мечтал о том, чтобы всё всегда решалось само. Но в этот раз всё не так. В этот раз я должен найти в себе это. Всё будет хорошо. Подними руку. Это ещё не конец. Открой глаза. Ты должен. Всю жизнь следовал лишь своим правилам. Не позволял себя использовать. Я старался жить так, чтобы оставаться свободным. Даже если это казалось невозможным. Особенно если это казалось невозможным. После моего присоединения. Руку выше. Не сводить взгляда с голубых глаз. И всё же я никогда не прогибался. Никогда. Я спустил курок.***
6 февраля 2014 года. Бойетт передал доказательство. Фотографию. В ту ночь он ждал снаружи. В отличие меня, Трент тогда дрожал от предвкушения. Этот ублюдок испытывал трепет от подобного рода ситуаций. Я имел неприятность познакомиться с ним пару лет назад. Он успел два раза побывать в колонии для несовершеннолетних и, кажется, расстался там со всякой надеждой восстановить разум. Хотя я слышал, что с катушек он съехал ещё до второй отсидки. Мне пришлось снова пойти туда. В это чёртово место с вечно весёлыми лицами клиентов, с кабинетом на втором этаже, в котором стоит большой стол, а за ним сидит он. Тот человек, который ведёт свою игру. Сначала я боялся, что не выдержу. Но опустошение делает удивительные вещи. Мы с Трентом вышли в одно время и какое-то время он шёл рядом со мной, хотя я бы предпочёл, чтобы этот урод свернул в какой-нибудь переулок и сдох там от стаи собак или ещё кого. Но он всё ещё радовался событиям той ночи и помирать в скором времени явно не собирался. Его мой недовольный вид забавлял, о чём Бойетт решил, конечно, сказать вслух. И заодно обо всём сразу. – Какая же ты всё-таки размазня, Такер. – Заткнись, Трент. – Столько не мог пристрелить этого жалкого мальчишку. – Заткнись. – Процедил сквозь сжатые зубы, он знал, что это было предупреждение. – Он же как грязный дворовый щенок, такой... – Заткнись! Заткнись, мудак! – Я сжал воротник его толстовки и тряхнул со всей силы. Уже собирался ударить его, освободив одну руку, но Трент вдруг вместо того, чтобы защищаться, поднял руки, издевательски усмехаясь. – Да ладно тебе, понял, понял. Всё с тем же выражением он выдержал мой взгляд, полный злобы и какого-то бессильного отчаяния, которое я поспешил скрыть. Я отпустил его и быстро отвернулся, вдруг почувствовав себя жалким. – А всё-таки интересно, кто оказался Мистерионом, – задумчиво начал Трент, когда мы пошли дальше, – всегда его ненавидел. – Мистериона? – Кенни. Удивлённый, я резко повернул голову и вопросительно посмотрел на него. – Что? Почему? – Скажем так, старые счёты. – У тебя с Кенни? Да что у вас вообще могло быть общего? – Этот урод и его ублюдочные друзья засадили меня в тюрьму. Ну, точнее сделали так, что я туда попал. По их вине. За их промашку. Я молчал, не зная, что сказать. И что об этом думать. – За что? – Только и спросил я. – Это неважно. Главное, что, в итоге, меня посадили. – Как? – Как посадили? Да просто эти уроды сказали копам все впятером, что это я. Конечно, им поверили. – Впятером? – Четверо идиотов сказали, и их пятый сопливый дружок Баттерс всё подтвердил. Ненавижу. Даже жаль, что тебе приказали это сделать. Как бы я сам с удовольствием его… Я вздрогнул и почувствовал, как по телу ледяной волной пробежали мурашки. Я не хотел даже думать о том, что бы с ним сделал Трент. Я не хотел думать о том, что я сделал с ним. Бойетт, видимо, заметив моё убитое выражение лица, сказал: – Господи, Такер, хватит уже быть таким ранимым. – В ответ на это он получил сердитый взгляд, после чего, сложив дважды два, с каким-то обыденным любопытством спросил: – Ты хорошо их знаешь? Дружишь с ними? Забавно, как он решил спросить про всю компанию, а не только про Кенни. – Мы одноклассники. – О, вот как. Одноклассники, значит… Я боковым зрением посмотрел на него, но, казалось, Трент не собирался продолжать этот разговор. Как и я. К счастью, скоро наши пути разошлись и каждый пошёл своей дорогой. Бойетт лишь махнул рукой на прощание, я же просто свернул на свою улицу, не обратив на него внимания, с бессмысленной надеждой, что в скором времени мне не придётся видеть его лицо.***
6 февраля 2014 года. Снова наедине с собой. Там, где застыл. А ведь Трент был прав. Слабак, какой же я слабак... Я мог не делать этого - я мог что-нибудь придумать. Или нет. Я мог хотя бы попробовать. Но я выбрал самый лёгкий путь среди множества сложных. Я сделал это ещё тогда, несколько лет назад, когда пришёл к ним. И теперь я сделал это снова. Я сделал ставку на бессмертие Кенни. Бессмертие, в срок годности которого не верю. И ведь оно способно всё перевернуть для тех, кто не запоминает. Но для этого мне и нужен был Трент. Он тогда ждал с фотоаппаратом наготове. Как же мерзко. Этого требовали обстоятельства и человек, по мановению руки которого я пошёл в тот дом вслед за Кенни. Хотел убедиться в том, что я это сделаю. И я сделал так, как он хотел. Этот человек всегда любил такое. Для него это всё такое развлечение, шоу, показатель важности. Извращённое осознание собственного превосходства и власти. Ублюдок. И я могу только повторять про себя слова, застывшие на губах, но не сказанные вслух. Вернись. Как делаешь всегда. Вечно улыбаешься и говоришь, что всё хорошо, что нет ничего во всём этом страшного, а потом дрожишь ночью во сне. Но всегда возвращаешься. Я посмотрел в окно как раз вовремя, чтобы увидеть, как последние лучи солнца медленно растворяются, и сумерки уступают место вечеру. День тихо умирал, обещая вернуться. Медленно надвигающаяся ночь будто шептала о перерождении, дразня мысли и унося их прочь, приковывая к себе взгляд – к темнеющему небу, которое в тот момент вдруг показалось живым. Шёпот засыпающего мира вдруг оказался более действенным, чем любые мысли. В этом мире полном тихого обещания жизни я услышал глухой стук.
