Антихрист

— Здравствуйте, Вейлон. Миссис Хилл сдержанно и профессионально улыбнулась, присаживаясь напротив мужчины в кресло. Ручка ударилась о папку с бумагами, создавая тихий, едва слышимый шум, затем громко щёлкнула, разрезая напряжённую тишину кабинета. — Здравствуйте, доктор, — Парк улыбнулся в ответ. На щеках на секунду мелькнули ямочки и мимические морщинки, но тут же разгладились – губы лишь на мгновение подавленно и притворно попытались исказиться в улыбке, но затем снова опустили свои уголки. Взгляд, поднявшийся на доктора, снова упёрся в пол. Глухо хрустнули суставы на переплетённых в замок пальцах. — Как вы сегодня себя чувствуете? — женщина внимательно рассматривала сгорбленную фигуру и чуть щурилась. — Как судебный процесс над компанией Меркоф? Парк хмыкнул, но голову не поднял. — Глупый вопрос, доктор: вы же сами знаете, что так быстро это всё не закончится. Нужно чудо, чтобы они понесли наказание, не иначе. Миссис Хилл хмыкнула и кивнула. Ручка что-то заскребла в блокноте. — По крайней мере, наши с вами встречи могут стать вещественным доказательством в деле — вам нанесли огромную психологическую травму, за которую, в любом случае, они должны ответить. — С одной стороны, это действительно так, — Вейлон чуть улыбнулся и произвольно качнул головой, продолжая смотреть в пол, — с другой же, беседы с психологом могут пойти против меня — если я чокнутый, то с какой стати мне должны верить? — Вы не чокнутый, Вейлон, — он хмыкнул, но женщина продолжила. — Могу сказать вам как специалист, что для человека, так много перенёсшего и испытавшего, вы очень хорошо держитесь. Это даже удивительно. — Спасибо, доктор, но… — мужчина впервые за весь разговор поднял голову и заглянул в глаза сидящей напротив. Взгляд тяжёлый, горький и опечаленный. — Не думаю, что для них станет веским аргументом.

***

— Наконец дома… — Лиза сбросила намозолившие ей туфли и подхватила сумку с продуктами, направляясь на кухню. Свет внутри помещения, несмотря на позднее время, был зажжён. — Оу, ты не спишь? — Не спится. Дым изящной распускающейся лентой вился к потолку от практически докуренной сигареты. Парк навис над одинокой пепельницей, положив голову на ладонь. Лиза чуть помедлила на пороге, разглядывая унылый профиль мужа: неровная тёмная борода, которая после возвращения мужчины не собиралась исчезать с его лица, длинный нос с непривычной для взгляда большой горбинкой и ещё не сошедшим с неё оттенком фиолетового, усталые и до ужаса остекленелые глаза, переставшие смотреть на мир как на что-то живое и вечно двигающееся. Сам мужчина будто замер и не хотел двигаться, поэтому и атмосфера рядом с ним была похожа на пугающую туманную заводь: обездвиженная, спокойная, ленная и печальная. Она с грустью обвела его взглядом, надеясь, что хотя бы её промедление привлечёт его внимание — но нет, он продолжал молча смотреть в одну точку. Парк затянулся. — Знаешь, — Лиза, улыбнувшись, прошла к стойке и опустила на неё мешок с продуктами, — я тут подумала, что неплохо было бы забрать мальчиков от мамы. В конце концов, они тоже по тебе безумно соскучились — как-то несправедливо оставлять их так, продолжая отговариваться. Вейлон тихо хмыкнул, качнув головой. Звук был относительно тихим, но достаточно громким, чтобы жена услышала. Она замолчала, замерев и боясь повернуться. Лиза непроизвольно поджала губы и осторожно смяла уголок пакета. На неё в такие моменты обрушивался буквально весь груз ответственности и ужаса, и её хрупкие узкие плечики невольно начинали подрагивать. Она и сама не понимала: то ли от сдерживаемых всхлипов и плача, который она всё время держала в себе, то ли от этой непомерной тяжести атмосферы, падающей на неё в присутствии любимого. Пауза затянулась. Лиза на секунду прикрыла глаза, с усилием расслабила руки и, убрав выбившуюся прядь светлых волос за ухо, развернулась. — Как твои сеансы с доктором Хилл? Она показалась мне опытной женщиной, поэтому я уверена, что она тебе поможет, — натянутая улыбка снова замерла на её губах. Вейлон в последний раз затянулся и затушил сигарету. — Возможно, ты права. Ты же знаешь — я всегда доверяю твоему выбору. — Не в моём выборе дело, милый… — Лиза торопливо подошла к столу и опустилась рядом с мужем. — Главное, чтобы тебе это помогало. Тебе стало легче?.. Она попыталась заглянуть ему в глаза. Парк, ещё пару мгновений смотря в никуда, перевёл на неё взгляд. Лиза сейчас казалась ангелом: светлая, милая, домашняя, миниатюрная. От неё исходило такое приятное и успокаивающее тепло, которая может подарить только настоящая жена. Он тяжело улыбнулся, рассматривая её светлое чистое личико. Как же он был счастлив, что она не знала всего того, что знал он. Девушка в ожидании положила свою маленькую тёплую ладонь поверх его — холодной, огромной, исцарапанной — и осторожно сжала её. Вейлон чувствовал, как она пытается его поддержать, но почему-то в груди каждое её движение отзывалось тянущей глухой болью. — Не стало?.. – неуверенно и полушёпотом переспросила она, глядя в его глаза с такой надеждой, так… нежно. Парк молчал. Он понимал, что лучше ответить согласием, снять с её плеч хотя бы немного вины и тревоги за его состояние, но ложь для него сейчас была не самым приятным и сладким фруктом — он бы не смог его проглотить, даже в такой мелочной ситуации. Он ласково обхватил её поглаживающую ладошку и поднёс к своему лицу. Прижался к ней щекой, прикрывая глаза и впитывая даруемое ему тепло. Щетина грубо врезалась в мягкую кожу, но Лиза не обратила на это внимания — лишь с большим трепетом и нежностью погладила большим пальцем лицо этого бледного, изнурённого и несчастного человека. Лицо своего мужа. Вейлон открыл глаза и посмотрел на неё. Она чуть приоткрыла рот, чтобы снова спросить, но мужчина, чуть улыбнувшись и тем самым прервав её, дал паузе ещё немного продлиться. Затем, увидев в глазах жены понимание, снова опустил взгляд. Улыбка исчезла с его лица. Парк медленно покачал головой. «Ему не помогало». Лиза шумно втянула воздух и поджала губы. — Милый, не беспокойся, вы ведь только начали… Тебе не стоит волноваться, доктор Хилл хороший специалист, и она обязательно тебе поможет, просто… Нужно немного подождать. Я знаю, ты думаешь, что я сейчас тебя уговариваю или пытаюсь убедить, но пока что это лучшее, что я могу сказать. Ты всегда не верил, что психологи могут помочь, и говорил, что это только лишняя трата денег… Пожалуйста, не говори ничего сейчас — нам это нужно. Ты ведь понимаешь это, правда? — Конечно понимаю, дорогая, — Вейлон поднял на неё взгляд. — Я вовсе не хотел прекращать сеансы. Всего лишь ответил так, как чувствовал. — Это правильно, — Лиза взволнованно закивала, поднимая вторую руку и начиная поправлять его чёлку. — Я знаю, что сейчас понимание и доверие важнее всего. Я просто хотела убедиться, что… С тобой всё хорошо. — Со мной всё хорошо, — тихо повторил Парк, улыбнувшись. Девушка опустила на него взгляд и, внимательно посмотрев на него, тоже улыбнулась. Пусть улыбки были болезненными, но зато были тёплыми и понимающими. — А по поводу мальчиков, — продолжил Вейлон, чувствуя, как его сердце рядом с ней тает, — то пока что ты сама знаешь, что им там лучше. Но мы можем вместе съездить к ним, когда выдастся свободное время. Как считаешь? — Да, да… — Лиза с трудом сдержала счастливый смех, а на глазах выступили слёзы. — Конечно, ты прав. — Да и ты сама… Я же говорил тебе, что лучше будет, если ты пока останешься вместе с ними. Езжай, Лиза, со мной будет всё в порядке. — Милый, ты же знаешь, — первый тихий всхлип сорвался с её губ, и она продолжила полушёпотом, — когда я давала клятву, я обещала быть с тобой и в горе, и в радости. Я останусь здесь, так что давай больше не будем об этом говорить. — Ты упёртая, — Вейлон поцеловал её руку. — За это ты на мне и женился.

***

— Дорогая, ты такая прекрасная хозяйка… — Парк замирает, останавливая нож над морковкой. Тот голос. Тот самый голос. — Ну же, милая, что такое? — по спине мужчины побежали мурашки, когда его за талию обхватывают испачканные в крови и грязи руки. — Почему ты остановилась? Жаркое до омерзения дыхание окатывает шею и ухо. Выдох комкается где-то в горле, тяжёлый страх опускается вниз живота. Все нервы, будто тонкие нити, в одну секунду поднимаются из расслабленного состояния — слышится звонкий тонкий звук натягивания струн. Обстановка обычной домашней кухни омрачается, свет исчезает, но под большим сомнением — был ли он вообще. Овощи, лежащие возле разделочной доски, перестают отдавать свежестью листьев. Веет гнилью. Грязью, которая даже не имеет запаха, но абсолютно каждый знает, что можно уловить этот странный несуществующий аромат. Аромат земли, воды, даже камней, замешанных в мутной жиже. Едва уловимый петрикор. — Дорогая, тебе так идёт… Руки лезут под фартук, и живот сводит в рвотном позыве. Парк хочет, но не может блевать, его желудок полностью опустошён. — Продолжай готовить, ну же… Губы Глускина чувственно касаются кожи на его шее, целуя, и он судорожно выдыхает, после чего шумно заглатывает противный на вкус воздух обратно, с ненавистью запихивает его себе в горло. — Я не могу удержаться, когда вижу тебя такой… Холодные, как у мертвеца, руки маньяка заползают под рубашку и сжимают до боли соски. Вейлон вскрикивает, наконец подаваясь вперёд и склоняясь над столешницей. Нож ударяется о разделочную доску. Глускин целует нежно и ласково, но каждый его поцелуй вызывает у мужчины отвращение и животный страх. Парк сжимает до побеления костяшек рукоятку ножа, но лишь всхлипывает, перенося непосильную муку грубых ласк. Паника бьётся умирающей птицей в грудной клетке. — Продолжай готовить, я не буду мешать, — приторно-сладкий шёпот, и он снова всхлипывает, поднимая нож. Продолжает резать морковку. Продолжает давиться всхлипами и рвотными позывами. «Ну же! Ударь его! Убей его!» — отчаянно кричит сознание, но Вейлон дрожащими руками отрезает от моркови новый аккуратный кусочек. Широкая ладонь Глускина опускается ниже и заползает в штаны, под нижнее бельё. Парк начинает подвывать от ужаса. Руку колотит, и он больше не решается её опустить на спокойно лежащий овощ. — Давай я помогу тебе, — маньяк резко впивается зубами в шею и достаёт одну руку из-под рубашки. Парк вскрикивает и дёргается, но сзади его сильно припирают к столешнице, и сдвинуться с места не удаётся. — Дорогая, ты такая чувствительная… Тебе не хватает твёрдости. Поверх дрожащих пальцев мужчины ложится чужая ладонь. Глускин крепко обхватывает нож и продолжает резать. Внизу член начинают ласкать — грубо, порывисто, мерзко. Одна рука Парка безвольно слушается и продолжает плавные движения. Морковка практически вся порезана. — Тебе хорошо, дорогая?.. Парк изнеможённо и страдальчески стонет, желая заплакать или закричать во всю глотку не выходит. Шею покрывают нежными поцелуями. Член яростно надрачивают. От моркови отрезают последний кусок. — Дорогая… — томно шепчет Глускин, окатывая своим дыханием ухо, и… Отрезает от пальца, лежащего на доске, фалангу.

***

Парк подскочил в постели и жадно заглотнул прохладный воздух. Спальня укрыта мягким полумраком, тюль колебался от лёгкого дуновения ветра и за окном отдалённо лаяли бездомные псы. Лиза, милый спящий ангел, лежала рядом, обнимая подушку. Мужчина подтянул к себе колени и, зажмурившись, накрыл голову руками. Ему не помогало. Не помогали сеансы у психолога, не помогала Лиза, не помогала домашняя атмосфера. Глускин не исчезал из головы Парка ни на секунду. Он будто был связан с ним. Связан настолько сильно, что ничто в этом мире не могло разорвать эту связь.