Антихрист

— Не переживай, ты увидишь их вечером. Я справлюсь. Вейлону показалось, что в этот раз его улыбка была более чем естественной. — Ты уверен? – Лиза медлила, стоя на крыльце и перебирая ключи от машины. – Если ты себя не очень чувствуешь, я отпрошусь у Боба и… — Успокойся. Я не маленький ребёнок, в конце-то концов, — он, усмехнувшись, указал ладонью на себя, и её губы тронула улыбка. – Видишь? Так что спокойно работай. Боб и так сильно пошёл нам навстречу, не думаю, что его стоит утруждать и сегодня. — Знаю, — она, потупив глаза, кратко кивнула. – Просто… Ох, вдруг ты не услышишь телефон? Или что-то случится? Я хорошо знаю и маму, и тебя, поэтому не надеюсь на то, что хоть кто-нибудь из вас позвонит мне в этой ситуации. — Да, твоя мама пример самостоятельности. — И это при том, что у неё больные ноги, — Лиза закатила глаза и вздохнула. – Ладно, пусть так. Но если всё же что-то случится, ты мне позвони, хорошо? От мамы я этого не жду, я с ней уже пятнадцать лет как управиться не могу, но хоть ты будь благоразумен. — Буду, — улыбаясь, согласился Вейлон. Пальцы его сильнее впились в короткий рукав футболки. Лицевые мышцы впервые за весь разговор дрогнули. Сохранять самообладание стало сложнее. — Ну, — Лиза, не заметив нервно исказившейся улыбки мужа, повернулась в сторону машины, — тогда я поехала. — Удачной дороги, — махнув ей вслед рукой, как можно спокойнее сказал он. Небольшие каблуки её туфель звонко процокали по вымощенной дорожке к гаражу. Пикнула сигнализация. — И не забудь, что их автобус приходит в половину двенадцатого! — уже захлапывая за собой дверь и заводя машину, крикнула она. — Не забуду! Под капотом зарычал двигатель. Колёса машины медленно скатились по дорожке, иногда заставляя трещать под собой камешки гравия. Небольшой разворот, при котором загорелись на бампере красные габариты, и машина уезжает.

***

Парк опал на пол, уперевшись дрожащей рукой в стену. Грудь сдавило, воздух огнём клубился внутри и разрывал всё на мелкие кусочки. В голову ударил жар с неимоверной силой. Его лихорадило. Уже которые утро и ночь подряд он просыпался в этой агонии страшных образов и видений. Всё вокруг превращалось в туман из чётких реальных предметов и комнат, которые он различал, но едва осознавал. Вейлон перестал отличать сон и реальность. Они настолько стали похожи друг на друга, неотъемлемой частью одного огромного ужаса, что теперь он мог едва оставаться секунду спокойным. Паранойя буквально обезглавливала его последние дни. Но только ночью и утром, когда он прощался с Лизой. Потом она медленно и не торопясь отступала, выпуская из своих мощных рук сдавленные лёгкие Парка и его разрывающийся от боли и непонимания мозг. Его раздавило. И самое жуткое было то, что он совершенно не понимал, что именно его так мучает и одолевает. Валит с ног который день, доводит до беспамятства беспричинным ужасом и страхом, заполняющим каждую клеточку его тела. Не понимал. Или не хотел понимать. Покрасневшие от напряжения пальцы сжались в кулак. Глаза безумно смотрели в пол, рассматривая каждую досочку и соринку. Позади дверь прихожей тихо скрипнула от дуновения ветра. И где-то далеко в гостиной часы незаметно передвинули свою длинную минутную стрелку вперёд на одно деление. Девять тридцать.

***

— Ба-а-аб… Отражение женщины на огромном стекле, затерявшееся среди мелькающих за окном деревьев, чуть вздрогнуло. — Проснулся? – Мэрил повернулась к внуку, улыбаясь, и осторожно потрепала его по голове. – Мы ещё не приехали, поспи пока. С краю, запрокинув голову и упершись коленями в спинку переднего сиденья, спал старший из мальчиков – Мэттью. Его маленькие ручки крепко держали большую розовую бабушкину кофту, которой она укрыла обоих братьев. Второй мальчик, Джон, видимо, лишившись своей половины своеобразного одеяла, сидел рядом с ней и сонно потирал глаза. — А скоро приедем? – зевнув, поинтересовался он. — Скоро-скоро, — она мягко гладила его по волосам, задумчиво глядя на свою сумку. – Может быть, нас встретит папа. — Да? – Джон резко оживился и вскинул голову, случайно дёрнув ногой и пнув своего старшего брата. Тот нахмурился и завозился на сиденье, сильнее укутываясь в кофту. — В том случае, если у него всё хорошо и не болит нога. Иначе папе будет сложно приехать к нам, — мелодичным голосом продолжала она. — А, ясно… — мальчик раздосадовано опустился обратно, отводя глаза в сторону и начиная ковырять пальцем шов своих брюк. Мэрил умилённо улыбнулась и, поправив внуку чёлку, взглянула вперёд, между высоких спинок, стараясь найти висящий в передней части салона телевизор. Показывали новости. В нижнем правом углу экрана на голубом фоне горели цифры: 9:30.

***

На главных часах в холле больницы Портер Адвенист было одиннадцать сорок. Коридоры полнились многообразием звуков и голосов: постоянный говор пациентов, врачей, плач маленьких детей и недовольные вздохи старушек; нервирующий писк мобильных и протяжный звон главного телефона на ресепшене, перебивающийся иногда скрипучим голосом дежурной из громкоговорителя. Множество разноцветных кофт и рубашек, разбавленных шныряющими между ними больничными бирюзовыми формами медбратьев и медсестёр. Белые халаты то выходили из палат, лишь на мгновение появляясь в коридорах, то снова терялись в помещениях. Среди всего этого шума и буйства красок невозможно было заметить невысокую худощавую фигуру медсестры, стоящей у регистратуры и спешно заполняющей какие-то бумаги. Но тот, кто пробыл в этом хаосе дольше положенного, мог довольно быстро вычленять нужных людей из толпы, где бы они не находились. — Лиза! Парк вскинула голову, оторвавшись от бумаг, и волосы, забранные в хвост на затылке, едва заметно дрогнули. К ресепшену подошла её коллега и, попросив у дежурной тоже какие-то бумаги для заполнения, мотнула головой в сторону одного из коридоров: — Тебя Боб зовёт. — Спасибо, — коротко кивнула она и, подписавшись внизу документа, быстро исчезла в указанном направлении. Её короткие спешные шаги казались беззвучными в этом гомоне. Она юрко петляла между людьми, и хвостик подпрыгивал у неё на спине от каждого поворота или резкого движения. Лиза за много лет работы в больнице научилась умело пользоваться своей миниатюрностью. Свернув ещё пару раз, она наконец дошла до нужного кабинета. — Боб? – она осторожно приоткрыла дверь в ординаторскую, заглядывая. — Да-да, Лиз, заходи, — чернокожий улыбчивый мужчина махнул рукой, подзывая её. – Тебе звонит мистер Холланд. Сказал, что это срочно. — Срочно? – зайдя внутрь и прикрыв за собой дверь, Лиза посмотрела сначала на приятеля, а затем опустила взгляд на трубку, лежащую на столе. Помедлив, она подошла к столу и ответила на звонок. — Да? — Здравствуйте, Лиза! Извините, то оторвал вас от работы, — голос Холланда резанул своей наигранной весёлостью и чрезмерной быстротой. – Надеюсь, вы там не очень заняты?.. — Ну, вообще-то… — она подняла глаза на Боба, отошедшего подальше к окну. Он улыбнулся и понимающе кивнул. — Лиза, я очень на это надеюсь, — не дождавшись ответа, перебил Эверетт. – Понимаете, сейчас у меня дело очень важное. Вы не могли бы подъехать ко мне в офис? — В офис?.. – оторопело проронила Лиза, округляя глаза. – Прямо сейчас? Мистер Холланд, я… — Это очень срочно. К сожалению, я не могу вам рассказать всё по телефону, поэтому хотел бы, чтобы вы как можно скорее подъехали ко мне. Не подумайте, что я вас поторапливаю, но дело неотложное и крайне серьёзное. Поэтому очень надеюсь, что вы в скором времени приедете и… — Мистер Холланд! – с нажимом вставила она. – Может, вы наконец объясните, что случилось? И почему вы звоните мне, а не мужу? После секундной паузы в трубке послышался вздох. Парк нервно сжала одной рукой провод и глянула на Боба. Мужчина встретил её серьёзным и обеспокоенным взглядом. — Послушайте, — уже чуть спокойнее снова заговорил Холланд. Лиза взволнованно облизнула губы отвела глаза в сторону. – Я действительно извиняюсь за этот срочный и неожиданный звонок, а ещё больше за то, что мне приходится выдёргивать вас в разгар рабочего дня. Но… Ох, но, правда, сейчас я не вижу другого выбора. И, простите за грубость, но я очень хотел бы, чтоб вы приехали. Именно сейчас. Сердце ёкнуло в груди у девушки после тяжёлых и несвойственно требовательных слов адвоката. Она ещё никогда не слышала, чтобы подобные нотки проскальзывали в их разговоре, несмотря на то, что абсолютно всегда речь шла об очень серьёзных делах. Лиза механически накрутила шестую петельку провода на палец, молча глядя поверх стола расфокусированным взглядом. Холланд терпеливо молчал, как и ожидающий рядом Боб. Наконец она сглотнула, и слюна неприятно смочила сухое горло. — Что-то с Вейлоном?.. – неуверенно и осторожно предположила она. Боб переступил с ноги на ногу, и его взгляд потяжелел. Лиза упёрто смотрела на кипу бумаг, лежащих на столе. Холланд медлил. — Нет, — через несколько секунд как-то расплывчато ответил он. — Тогда скажите хотя бы причину, — голос прозвучал сейчас более расслабленно. — Это связано… — было слышно, как Эверетт набирает побольше воздуха. – Это связано с Глускином. Палец, продолжавший до этого наматывать на себя кольца, остановился. Лиза замерла. — Лиза?.. – нерешительно позвал её со стороны Боб, подходя ближе. – Лиза, ты как? Секунда. Две. Девушка медленно поднимет руку, показывая, что всё в порядке. Ресницы её дрогнули, но взгляд так и не сдвинулся с места. — Я скоро приеду, мистер Холланд, — со вздохом произнесла она, наклоняясь вперёд и накрывая глаза ладонью. — Хорошо, Лиза. Жду. Услышав гудки, она положила трубку. Боб молча стоял рядом, с каким-то немым пониманием глядя на уставшую и будто пытавшуюся отдышаться девушку. Тишина повисла в комнате.

***

Стены дома, давившие со всех сторон, будто узкая и тесная конура, постепенно начали возвращаться на свои места. Искривлённый продавленный потолок снова распрямился и разровнялся, больше не нависая над головой. «Кажется, становится легче» — безвольно подумал Парк, глядя в сторону. Наверное, он мог бы сказать, что уже привык к приступам панических атак, если бы не тот факт, что ещё никогда до этого они так долго не длились. Так медленно, отсыпая каждую секунду с упоением и умиротворением для себя, оставляя искалеченному человеку лишь биться в ужасе, ожидая конца этой короткой вечности. Но Парк не бился, нет. Он смиренно ждал, прислонившись спиной к стене и сидя у дверей в коридоре. Его взгляд часами блуждал по такой знакомой обстановке, находя в ней жуткие и угловатые тени, подмечая каждый неприятный и пугающий угол, чутко улавливая звенящую в ушах тишину. Тишина вообще сковывала пространство на время его приступов с таким животным остервенением, что даже если бы на него рухнул потолок, он не услышал бы оглушительного треска и грохота – только лицезрел бы разрывающийся по трещинам бетон и летящие сверху куски камня и дерева. И это пугало до безумия. Вейлон устало перевёл взгляд со стены на ноги. Совсем недавно сняли гипс, и теперь он чувствовал себя странно без него. Будто чего-то не хватало в нём, что-то у него забрали. Какую-то его часть, часть одного целого. «Мы единое целое…» — голос Глускина из воспоминаний эхом пробежался по дому, заставив Парка с отвращением поморщиться. По коже побежали мурашки, а во рту запершило. Неожиданно послышалось тиканье. «Прекратилось? – Парк открыл глаза и, по его ощущениям, сразу столкнулся не с перепутавшейся реальностью и иллюзией, а с действительностью. Часы тикали в гостиной. – Слава Богу…» Он грузно поднялся, опираясь на стену. Рука по привычке попыталась найти подле себя костыль, но Вейлон вовремя себя остановил и, будто постыдившись своего беспамятства, резко убрал ладонь в карман. Половицы протяжно скрипели под его мерными и ещё неустойчивыми шагами. — Десять тридцать… — себе под нос тихо пробормотал он, стоя в проходе гостиной. – Я пролежал в коридоре целый час?.. Парк сделал один шаг к дивану, вздыхая, и… Сверху донёсся грохот чего-то стеклянного. Сердце пропустило удар, и мужчина заметно вздрогнул, обернувшись на лестницу. Пальцы впились в грубую джинсовую ткань его штанов. Ничего. Тишина. — Показалось?.. – стараясь самого себя убедить, с неуверенной улыбкой произнёс он. Снова далёкий треск и грохот. Вейлон невольно отступил назад, внимательно глядя на второй этаж, виднеющийся в лестничном проёме. Окно, занавешенное тюлем, через который пробивался слабый серый свет, и углы потолка и стен с пыльными тонкими покачивающимися гирляндами паутин. «Нет, это не на втором этаже, — примиряя себя с действительностью и облизывая пересохшие губы, думал он. – Это на чердаке». Пыль осыпалась с потолка второго этажа, и где-то под крышей послышались скрипучие шаги.

***

Холодало. Мальчики сидели на скамейке, отгородив себя чемоданами и играли в слова. Шапки на их маленьких головках стояли торчком, и концы шарфиков то и дело скатывались с плеч, поэтому приходилось закидывать их обратно. Женщина в который раз набрала номер, стоя рядом с детьми и изучая взглядом толпу. Гудки. — Мэтт, да нет такого слова! Гудки. — А вот и есть, просто ты мелкий и его не знаешь! Гудки. — Врёшь, дурак! — Сам дурак! «Здравствуйте, это семья Парк! Сейчас нас нет дома…» Сброс. Мерил взглянула на часы, висящие на здании автобусного парка. Было уже двенадцать. — Кажется, Вейлон всё-таки не смог приехать, — хмыкнула она, убирая телефон к себе в сумку. — Пусти, придурок! – позади взвыл капризным голоском Джон, отбиваясь от рук брата, пытающихся схватить его за нос. — Так, молодые люди, — мальчишки замерли в тех же позах, в которых и находились, когда бабушка резко повернулась к ним. – Попрошу вас вести себя прилично, вы ведь уже взрослые, а продолжаете дурачиться! — Но это он первый начал!.. — Нет, он! — Ладно, хватит! – строго произнесла она, натягивая перчатки на руки и подходя к своему чемодану. – Лучше давайте помогите мне отнести вещи – мы поедем на такси. — А папа? – подскакивая с места, и хватая один из чемоданов, который был чуть пониже самого мальчика, увлечённо поинтересовался Джон. — Он не приедет? – более вкрадчиво дополнил Мэттью. — Папа не смог, — Мэрил поджала губы в сдержанной улыбке. – Ну что, пошли.

***

— Миссис Парк?.. Лиза, вынырнув из своих мыслей, вздрогнула и оглянулась. Рядом, улыбаясь, стояла рыжеволосая девушка и протягивала к ней руки. — Позволите ваше пальто?.. — А… — на секунду растерявшись и глянув на протянутые к ней ладони, она сначала сильнее сжала серую плотную ткань, а затем, чуть расслабившись, кивнула. – Д-да, да, простите. Конечно. Движения слабые, неуверенные. — Благодарю, — всё так же механически и неестественно улыбаясь, кивнула девушка и направилась к вешалке. Лиза тяжело выдохнула и, отвернувшись, неловко приобняла себя за плечи. Неуверенность и рассеянность пронзали её с того самого момента, когда она ещё только парковалась у здания. Она помнит, как тряслись её худые пальцы на руле и как ещё несколько минут после глушения двигателя она долго смотрела на свои колени, изучая затяжки на недавно купленных колготках. Она явственно чувствовала, что то, что она услышит в кабинете мистера Холланда, не станет для неё радостной новостью. Ни для неё, ни для Вейлона. Лиза, нахмурившись, нервно закусила губу и сжала свои плечи сильнее. Её знобило. «Тик». Ресницы дрогнули, и взгляд поднялся с пола на часы, висящие в небольшой приёмной на стене. В груди по-странному потяжелело, а беспокойство внутри не унялось – лишь сильнее заёрзало. «Так». Часовый механизм заглушал все остальные звуки в помещении. Скрежет его шестерёнок нервировал, за белым кругом циферблата раздражающе хрустели отлаженные детальки в своей непрерывной работе. Лиза напряжённо следила за секундной стрелкой. «Тик». Сердце замедлило свой ход, а часы его ускорили. Тонкая, едва видимая с этого расстояния, стрелочка перепрыгивала деление за делением, спеша вперёд. Белая ткань рубашки скрипнула под пальцами девушки. Губы побелели от напряжения. «Так». Громкий звук, перебивающий тарахтение секундой стрелки. Пробежала очередная минута. Перехватило дыхание. «Двенадцать тридцать» — про себя напряжённо подумала Лиза, начиная сильнее хмуриться. Ей не нравилось сегодняшнее время. Оно её угнетало. — Лиза! Парк снова оглянулась. Звуки вернулись на свои места. — Мистер Холланд… – вздох непонятного облегчения сорвался с её губ, и она слабо улыбнулась. — Извините за ожидание. Голос Эверетта в жизни звучал более сдержанно и спокойно. Хотя сам его вид наоборот соответствовал тому суматошному образу в телефонной трубке: приспущенный галстук, белая рубаха с закатанными рукавами и руки, убранные в карманы светло-коричневых брюк. Только лицо его было чуть напряжено и между бровей, даже при улыбке, виднелась небольшая складка. — Проходите, а я пока попрошу у Саманты что-нибудь к столу. – Он медленно повёл рукой внутрь помещения, после чего наклонился к секретарше. – Сэм, будь добра, налей нам чаю. Травяной какой-нибудь. — Спасибо, — кивнула Лиза, подхватывая с кресла свою сумочку и торопливо заходя в кабинет. Дверь за ними закрылась. Внутри оказалось не так светло, как в приёмной: только дневной тусклый свет из окон, путаясь по краям в шторах, освещал два неровных квадрата на полу и на журнальном столике. Пылинки медленно кружились в этом свете, пропадая в тени, опутавшей шкаф, растянувшийся во всю правую стену, спинки диванов, пачки газет и горшки цветов. Лиза осторожно шагнула вперёд, рассматривая комнату. Взгляд её блуждал по стенам и мебели, безынтересно разглядывая предметы. Диплом об образовании, какие-то награды, фотографии, на которых невозможно разглядеть лица людей. Неожиданно она уловила чью-то фигуру, сидящую в кресле напротив дивана и скрывающуюся в мягкой полутьме. Глаза удивлённо округлились. — Доктор Хилл?.. — Здравствуйте, Миссис Парк, — учтиво кивнула женщина, подаваясь вперёд в квадрат света. На её тёмной коже узором залегли белые отсветы. — Извините, что не предупредил вас, — обходя её со стороны, неловко проговорил Холланд. – Я подумал, что вы не будете против присутствия доктора Хилл. По правде говоря, она мне очень помогла недавно, поэтому я и решил сейчас снова обратиться к ней за помощью. Вы ведь не против? — Нет, — голос Лизы слегка дрогнул, и она снова перевела взгляд с него на женщину. – Но, доктор Хилл, разве что-то не так с моим мужем?.. Эверетт остановился перед диваном и, перекинувшись взглядами с Хилл и получив от неё в ответ кивок, кашлянул в кулак. «Тик». — Не волнуйтесь, Лиза. Присядьте, пожалуйста. Она с непониманием посмотрела на поджавшего губу мужчину, чувствуя, что её вопрос попал в цель. Её руки сильнее впились в ручки сумки. В горле встал ком, а сердце больно ударилось внутри. «Так». Она смотрела поочерёдно то на Холланда, указывающего ладонью на диван, то на доктора Хилл, внимательно изучающую её взглядом. Молчание, зависшее в воздухе, натянулось как струна и зазвенело, цепляя своим высоким и противным звуком углы столов и шкафов. «Тик». Лиза стояла на месте, боясь шелохнуться. Боясь сказать хоть слово. Издать хоть один звук, который каким-то чудесным образом смог бы её спасти от навалившихся на плечи догадок. Она стояла. Стояла и понимала, что один её шаг навстречу чему-то ужасному может разрушить в мгновение её жизнь. Ведь это ужасное и устрашающее она уже видит в глазах прежде милого и разговорчивого мистера Холланда и приветливой и рассудительной доктор Хилл. — Присядьте, — надавливая, снова попросил Эверетт и опустил свою ладонь на спинку дивана. Доктор Хилл молчала. «Так». Кожа сумки скрипнула, и золотое кольцо, опоясывающее палец который год супружества, впервые передавило один из пальцев до боли. Неожиданно скрипнула дверь, и по ковру метнулась жёлтая полоса света приёмной. — Ваш чай, — услужливо и мелодично пропела со стороны секретарша, входя внутрь и огибая замершую на месте девушку. Лиза боязливо потупила глаза. — Спасибо, Сэм, — добродушно, но совершенно не искренне улыбнулся Холланд и, подождав пока она поставит поднос на стол, кивнул. – Можешь идти. Тихие и аккуратные шаги простучали обратно к двери и, прикрыв её, исчезли в приёмной. — Лиза, — девушка подняла голову, услышав голос Хилл. – Прошу вас, присядьте. Вам не лишним будет выпить чай. — Да, Лиза, — продолжил Холланд, – давайте я вам налью чашечку. Вам с сахаром? «Тик». Звук механизма медленно, разрушающе клокоча и скрипя, остановился. Стрелка передвинулась в последний раз, замерая навсегда на одном месте. В приёмной рыжеволосая симпатичная секретарша неожиданно для самой себя взглянула на часы. Время на них замерло. — Чёрт, — глухо прицокнула она сквозь зубы. — Мне без сахара. Наконец ослабляя хватку своих рук, Лиза шагнула вперёд. Мистер Холланд слабо улыбнулся и пропустил её к дивану. Доктор Хилл, одобрительно кивнула и подсела ближе к столу. Ароматная струя какого-то дорогого чая заполняла чашку до неприличия долго. Томный насыщенный коричневый отлив с белыми отблесками на миниатюрных волнах и переливах жидкости играл внутри сервиза. Пар поднимался от граней чашки густым клубом, а затем рассеивался в свету и исчезал в полутьме, как и кружащиеся пылинки. Разлив чай, Холланд сел в свободное кресло напротив. Лиза осторожно взяла чашку и отпила. Тонкие тени от её ресниц ложились на щёки длинными частыми линиями. — Мистер Холланд, — не поднимая глаз на мужчину, начала она. — Да? — Что вы нашли по поводу Глускина? Чашка, опущенная на стол, брякнула. Эверетт повёл большим пальцем по губе, долго глядя на небольшую и хрупкую девушку. Было видно, как она едва себя сдерживает: её тонкие пальцы подрагивали на коленях, губы побелели, а глаза так смиренно и безжизненно смотрели в пол. Она была готова услышать. Услышать что угодно. — Мы нашли его дело, — на секунду опуская свой взгляд, спокойно и размеренно произнёс он. – По правде говоря, я хочу, чтобы для начала вы сами взглянули на него. — Зачем мне это? – подавленный голос Лизы едва был слышим. – Я хоть и врач, но я мало что понимаю в психических заболеваниях. — И всё же, — настаивая, продолжил он, — я хочу, чтобы вы сами его посмотрели и прочитали. Вы не будете против? Слабый свет скатывался по её светло русым волосам слезами. Комочки туши на ресницах опали на скулы, в уголках глаз размылась подводка и тени. — Если вы так хотите, — безвольно пожала плечами она и подняла голову. – Наверное, так действительно будет правильнее. Уголок её губ дрогнул. Холланд сильнее нахмурился и, погодя секунду, опять переглянулся с доктором Хилл. Женщина молча достала из своей сумки папку и аккуратно опустила её на стол, чуть придвинув к девушке. Лиза тоскливо посмотрела на одноцветную корку. Затем, тяжело вздохнув и приложив к лицу ладонь, ненадолго закрыла глаза. Она всей душой не хотела знать, что там находится. Она готова была умереть, лишь бы не узнать того, что ей предстоит прочитать или увидеть. Секунда, и она приоткрыла глаза. Снова посмотрела на злосчастную папку. Рука неохотно пододвинула ближе к себе. Послышался шелест файлов и бумаг. Открыт титул: «Дело №196. Эдди Глускин» Холланд откинулся обратно на спинку и накрыл глаза рукой. Доктор Хилл с сожалением посмотрела на девушку. Лиза открыла следующую страницу с информацией про пациента. Выдох едва слышимым хрипом вырвался из её горла. Зрачки сузились.

***

Парк потянул за шнурок, глядя на чёрный квадратный контур на потолке. Лестница, поскрипывая, раскрылась и тяжело ударилась о старый пол. Пыль взметнулась вверх, заполняя пространство рядом. Сверху бил слабый свет, едва видимый через желтоватый туман пылинок. Вейлон неловко отшатнулся и, не успев прикрыть нос, чихнул. Он давно не поднимался на чердак. — Твою мать, — ругнулся он, прикрывая лицо рукой и щурясь. Ладонь опустилась на небольшие деревянные перила, собирая слой старой грязи. Почувствовав это, он слегка её приподнял, посмотрев на серый отпечаток, оставленный на коже, и, поморщившись, ступил на первую ступеньку. Скрип. Новый шаг, и снова дерево заныло под его ногами, продавливаясь под весом. Скрип. Один звук за другим, в чёткой очерёдности. Свет за размытой пеленой становился всё ярче и ярче. И вот Парк наконец почувствовал под ногами твёрдый пол. Твёрдый под толстым слоем пыли пол. Он огляделся по сторонам. Вокруг стояли, рассованные по углам и стоящие посреди небольшой комнаты, угловатые серые привидения давно позабытых вещей. Накинутые на них простыни темнели своими глубокими складками с залежами пыли и паутины. Шкафы, сломанные стулья, коробки – все они теснились под резкими склонами крыши, не в силах приникнуть к ней полностью. Лишь углами и сколами вершин своих белых запылённых укрытий могли дотянуться до деревянных панелей и балок. В самом конце на треугольной стене виднелось маленькое окно. Сквозь него и пробивался этот свет, утопая в слабой дымке пыли. Тишина. Вейлон хмыкнул и поскрёб по подбородку пальцем, продолжая разглядывать причудливые силуэты мебели. Ничего. Пусто. — Я и вправду больной, — грустно усмехнулся он, шагнув вперёд. – Когда-нибудь я шагну с крыши дома, думая, что спускаюсь с лестницы. Э-эх, чёрт… Он завёл ладонь за голову и, прикрыв глаза, зарылся рукой в волосы. Ему действительно становилось с каждым днём хуже. Приём антидепрессантов не помог, а только усугубил его положение. Будто до этого его приступы размеренно расплывались по жизни, оставаясь чёрными червоточинами на гладкой поверхности, а сейчас, после нарочного их подавления, гейзером вырывались из-под корки его сознания, затмевая реальность. Раньше были минутные помешательства. Дурные сны, ничего больше. Но теперь… Теперь было это. Жуткое смешение белого и чёрного, которое даже на своих границах размывалось, и становилось непонятно – где одно, а где другое. Где конец, а где начало. Вейлон открыл глаза и снова огляделся. Ничего нового. Статичные и замершие во времени привидения, не угрожающие ничем, кроме как развалиться и прогнить на том же месте. Вздохнув, он медленно прошёл вперёд, подходя к первому попавшемуся пыльному силуэту. Кажется, это было трюмо. А, может быть, и шкаф. Парк покачал головой и вяло усмехнулся, коснувшись прочной дверцы. Помедлив секунду, отвёл руку и проследовал дальше. Комод. Да, это он, Вейлон помнил, что сам относил его сюда, потому что при переезде у него потерялась пара ящиков. А ставить такого инвалида у себя в спальне было плохой идеей, да и Лиза бы вряд ли оценила такую жалость к старенькой мебелюшке. Взгляд поднялся выше. «А это что?..» — Парк нахмурился, не понимая предназначение укрытой простынёй пластины, стоящей поверх столешницы комода. Рука невольно потянулась к краю ткани. Шорох. Сердце пропустило удар, и Вейлон резко обернулся на звук. Всё его тело напряглось, каждая мышца. И ничего. Тишина. «Мне точно показалось или я это действительно слышал? – его взгляд внимательно осматривал каждую замершую фигуру под простынёй, стараясь уловить малейшие движение. – Чёрт, ничего не понимаю…» Паника внутри него усиливалась. Адреналин бурлил в венах. Парк совершенно не знал, проделки ли это его сознания или существующая реальность. Скрип донёсся откуда-то со стороны. «Нет, это не моё воображение», — уже твёрдо решил он и, заметив возле одного из шкафов торчащую из-под простыни обломанную ножку, быстро метнулся к ней. — Выходи! – крик резанул горло и разнёсся по всему дому. Вейлон топтался на месте, крепко сжимая в руках ножку с опасно торчащим с одной стороны гвоздём, и смотрел то в один угол, ожидая нападения, то в другой. – Выходи, я знаю, что ты здесь! Никто не отвечал. Только половицы поскрипывали от ветра где-то вдалеке, и от старости шумно вздыхали рамы окон на первом этаже. Парк нервно сглотнул, всё ещё не теряя бдительности и ожидая удара. «Он где-то здесь, — вторил про себя он, — он точно где-то здесь. Я знаю, я уверен. Это не помешательство, он в доме. Этот грёбаный ублюдок где-то в доме». Вздыбившиеся на месте разлома щепки больно впивались в кожу, но он только сильнее сжимал своё оружие в руках. Он уверен, он уверен, он уверен, он уверен. Сейчас он уверен, как никогда. Чья-то тень метнулась за шкафами по левой стене. Воздух иглами внёсся в лёгкие и с безумным рыком вырвался в момент обратно – Вейлон двумя огромными шагами пересёк маленькое помещение и с размаху ударил по белым простыням. Грохот. Треск. Простыня вслед за гвоздём взмыла в воздух и, только после ещё нескольких яростных ударов, слетела с его ржавого острия. Размозжённая картина и огромная плюшевая игрушка, с распоротым глазом, через который наружу выпирал поролон, повалились поверженные на пол. Шорох в другом углу. Резкий разворот. — Выходи! – сумасшедше заорал Парк, с ужасом и злостью нанося удар по новым пыльным развалинам. Падали проткнутые гвоздём книги и газеты. Старые лампы, цепляясь за шкафы проводами, со стеклянным криком ударялись об пол. — Выходи, чёрт тебя дери! – истошно кричал он, щурясь и продолжая бить. Пыль взметалась к потолку. Простыни разлетались в разные стороны. — Ну же! – мышцы деревенели, но он продолжал. Гвоздь то застревал, то дробил скелеты мебели, увлекая за собой их поролоновые и деревянные внутренности. – Выходи! Размах, и та сама непонятная пластина с надрывным и звонким стуком упала вниз с комода. Белое укрытие взмыло в воздух, поднимая туманный ореол пылинок, и грязной тряпкой опало возле предмета. Парк рывками старался выдернуть впившийся в нутро какого-то шкафа гвоздь, но только ножка взволнованно и болезненно трещала, на поддаваясь. — Выходи… Маленькая капля заискрилась в тусклом свете и упала на грязную поверхность. Всхлип. — Выходи!.. – руки упорно дёргали, не желая сдаваться. Ржавый кончик прочно засел внутри. На пыльную доску, рядом с первым влажным пятном, упала вторая капля. Затем третья. — Чёрт тебя дери! Вейлон со злостью отпустил ножку, оставив её торчать, и неловко отступил назад, впиваясь пальцами в свои щёки. Лицо его исказилось, а глаза покраснели. Он рыдал. Рыдал навзрыд. Как маленький потерянный мальчик, не понимающий, что происходит. Совсем беззащитный, испуганный и не находящий себе место. Так же он чувствовал себя тогда, в лечебнице Маунт-Мэссив. Только слёзы не могли тогда ему помочь, и он в предистеричном состоянии просто бежал. Бежал, карабкался, но не рыдал. У него попросту не было времени на жалость к самому себе. Оно стремительно тикало, уволакивая за собой минуты и часы, а он гнался исступлённо за ним, пытаясь поймать хоть тонкий вьющийся хвост этих секунд. А, поймав и выбравшись, не смог даже прийти в себя. Не верил, что удача неожиданно встала на его сторону, столько раз предавая его и подталкивая ближе к смерти. Он растерялся и уже забыл о том, что стоило хоть один раз просто опуститься в одиночестве на колени и завыть побитой собакой – не униженно или по-бабски, а искренне, отмывая в этих слезах всю свою горечь. Но сейчас его окончательно разбило на кусочки. И внутри ничего не осталось. Только боль, непонимание и сокрушительная растерянность. Всё самообладание и мужество, что он так старательно собирал по крупице, было растерзано. Пошатываясь, он отступал всё дальше, не в силах успокоиться и замолчать. Хрипы и завывания вырывались из его горла непонятными и страшными звуками. Частые вдохи и выдохи лишь сильнее распаляли затаившуюся внутри обиду и потерянность. Ещё один неуверенный шаг назад. Треск. Вейлон вздрогнул и, затолкав в себе горло необходимый воздух, посмотрел себе под ноги. Трещины побежали по зеркальному углу под его пяткой. — Зеркало?.. – раздвоенное придыхание. Он отошёл в сторону, наклоняясь и щурясь покрасневшими и слезившимися глазами. Пыльно. Слишком пыльно. Подавив в себе глухой гортанный всхлип, аккуратно приподнял отражающую поверхность и протёр запястьем второй руки пушистый грязный слой. «Чёрт, я же забыл очки» — успела проскользнуть маленькая мысль, за секунду до того, как весь дом сотряс душераздирающий крик. Зеркало упало на пол, и в этот раз не стерпело удара. Его крупные куски разлетелись. — Нет… — отползая к противоположной стене громко и истерично говорил Парк. – Нет-нет-нет… Только не снова, нет!.. В небольшом участке, обрамлённом пылью, он увидел своё лицо. Заплаканное испуганное лицо, обросшее бородой и со всклоченными волосами. Лицо Эдди Глускина. — Дорогая… — так отчётливо и натурально зазвучал знакомый и тяжёлый голос. – Дорогая, успокойся. — Нет-нет-нет! – срывая горло и с каждым словом крича громче, вопил он и зашуганно озирался, не зная, где найти себе место. – Нет, это иллюзия!.. Очередной приступ, нет! На него новой волной накатила истерика. Частое дыхание опять вызвало невольную дрожь и заикание. — Дорогая… — спокойно и размеренно. – Вейлон. Воздух в груди спёрся. Глаза изумлённо смотрели в поблёскивающие кусочки. Руки затряслись сильнее, а тело парализовал озноб. Он узнал в голосе Глускина свой собственный голос. Все его тяжёлые и басовые нотки. Это был его голос. Его. — Это приступ! – охрипше повторял он. – Приступ! С неровного треугольника, отлетевшего под ноги, на него до сих пор смотрел испуганный и зажатый в угол Глускин. Его руки тряслись, а широко раскрытые глаза с непониманием смотрели на Парка. Парка, зажатого в угол с трясущимися руками. — Что за чёрт… — не в силах смотреть он накрыл лицо ладонями, подтягивая к себе колени и зажмуриваясь. — Вейлон… — продолжал мелодично и чрезмерно спокойно говорить Глускин в его голове. – Вейлон, ты такой чувствительный…

«Дорогая, ты такая чувствительная… Тебе не хватает твёрдости».

— Замолчи-замолчи, — тараторя себе под нос, он мотал головой. – Замолчи! — Успокойся, — казалось, всё вокруг заполоняли эти слова. Звучали над самым ухом. – Ну же, дорогой… Ты не должен бояться меня. Ведь мы – одно целое. Я так рад, что ты наконец пустил меня в свой мир.

«Как будто мы не две частички одного целого, не две половинки сердца, которые так долго друг друга искали и теперь нашли. Доктор, она… Я не знаю, как это объяснить. Замкнулась в себе и не желает меня пускать в свой мир? Да, наверное, так».

— Замолчи, заткнись! – впиваясь себе в волосы, закричал Парк. – Ты всего лишь моя иллюзия! Наваждение! Ты умер! Тебя не существует! Мир вокруг сужался. Сужался до одного голоса, звучащего из головы и срывающегося с пересохших губ. Один голос. Один и тот же голос. — Вейлон, разве ты не помнишь?.. – удивлённо проговорил Глускин. – Разве ты ничего не помнишь? Не помнишь, как ты спас меня от того невыносимого кошмара? — Нет-нет, — стараясь не слушать, подвывал он. — Не помнишь, — голос стал напористее и злее, — не помнишь, как я щедро отплатил тебе за это, тварь?! Не помнишь, как выбрался из этой больницы, а, Вейлон? Это я тебе помог, ты бы сам сгинул там вместе со мной! Это я спас наше тело, я, а не ты! Ты бросил меня, ты! Ты отобрал у меня всё и забыл, кем на самом деле являешься! Ты часть меня, а я часть тебя, помнишь?! Вместе мы – одно целое!

«Чувствуешь, милая? Я внутри. Мы единое целое. Это ощущение незабываемое! Мы, разъединённые судьбой… Ох… Мы сейчас снова вместе! О, меня переполняют эти чувства! Дорогая, это лучшее, что я испытывал!»

Перед глазами с бешеной скоростью сменялись картинки воспоминаний. Он бежит, слепо бежит, не разбирая дороги. Бежит, стараясь укрыться и спрятаться. Бежит от Глускина. Нет… Картинки меняются, туманятся перед глазами. Это он бежал за кем-то. Бежал за каким-то человеком. — Ты отобрал у меня контроль, бросил меня, сумасшедший сукин сын! Но… — он на секунд замолк, и в его голосе буквально чувствовалась сумасшедшая улыбка. — Но я спас нас! Спас нас, дорогая! Спас наши жизни и наш союз, хотя ты отчаянно сопротивлялась! Знаешь, а мне ведь потребовались недюжие силы, чтобы достучаться до тебя… Но ты подло и мерзко оставила меня гнить дальше, даже не вспоминая о нашей любви! О том, что я сделал ради тебя! Ты, ебучая шлюха… Ты продолжила жить дальше!..

«Ты хочешь сбежать, тупая блядь?! Хочешь кинуть меня?!»

— Ты бредишь, Вейлон, — чувствуя, как слёзы снова покатились из глаз, затмевая и размывая перед собой всё, зашептал самому себе он. Белая пульсирующая вена проступила на его лбу. – Бредишь… Это всё твои бредни… — Я не бредни, тупая шлюха! – крик ударился о перепонки, и Парк сам не понял, как резко развёл руки, хотя так хотел сжаться сильнее. – Я это ты! А ты, это часть меня! И всегда ею был, тупая блядища! В кусочке зеркала отразилась гримаса злости. Оскаленные зубы и глаза, пышущие гневом. Парк сжимал кулаки до боли — Глускин сжимал кулаки до боли. Их тела слились в одно, и теперь невозможно было отличить одно от другого. — И теперь ты больше не посмеешь мне мешать! – покрасневший палец яростно ткнул в осколок, и в отражении зашевелились губы. Губы шевелились и в реальности. – Теперь ты расплатишься, неблагодарная сука! Ты не достойна любви, недостойна быть здесь! — Прошу, — лицо Парка снова резко исказилось, и теперь в его глазах появились слёзы. – Прошу, это всего лишь плохой сон… Я сплю… — Нет, — Вейлон расплылся в ехидной и больной улыбке, — нет, дорогая! Это не сон… Но совсем скоро ты уснёшь. О, поверь, это не больно! Ты просто сидишь в темноте и… Парк в ужасе смотрел на самого себя. Смотрел на то, как его побелевшие губы против его воли растягиваются в усмешке, как опускаются плечи и горбится спина. Лицо, его лицо, которое он не мог увидеть ни в одном зеркале после своего приезда, начало мутировать. Нет – просто искажаться. Менялась манера, менялась подача, менялась гримаса – но не он. От него оставались лишь высыхающие на щеках слёзы и багрянец, заливший всё лицо от напряжения. Вейлон видел, как его несколько минут назад дрожащая рука ровно и спокойно поднялась и согнулась в локте, прижимая раскрытую ладонь к груди. К сердцу. Он перестал чувствовать трение одежды и затхлый аромат пыли. Он только смотрел и видел остатки самого себя. Ему казалось, что он засыпает. Засыпает в безумном и не поддающемуся логике кошмаре, который вот-вот должен кончиться. Глускин улыбался, чувствуя муки внутри себя сломленного после долгих усилий Парка. Он знал, что сейчас тот в последний раз видит реальность своими глазами. Ведь больше он не позволит шлюхе выбраться на свободу. Шлюхи не достойны жить. Пальцы с остервенением впились в светлую футболку, сжимая ткань до неприятного треска. — И исчезаешь… — закончил Эдди, слыша наконец свой голос вне черепной коробки его второго я. Глускин смотрел на своё отражение в осколке. Глаза его странно помрачнели и, казалось, потемнели. Парк уснул вечным сном. Часы в гостиной показывали половину двенадцатого.

***

— Вейлон?.. – хриплый выдох сорвался с губ Лизы. На небольшой фотографии, прикрепленной к документу на первой странице, было абсолютно точно лицо её мужа. Ещё такого молодого и даже маленького, лет шестнадцати-семнадцати, не больше. А рядом с ним было крупными пропечатанными буквами отбито «Эдди Глускин». Внутри у Лизы всё перевернулось. Она, раскрыв рот, с ужасом и непониманием смотрела на такие знакомые ей черты лица и враждебное, неприятное, искалечившее последние месяцы её жизни имя рядом. «Эдди». Взгляд метнулся правее. Голубые глаза Вейлона, в которые она влюбилась ещё в студенческие годы. Зрачок с радужкой незаметно дёрнулись левее. «Глускин». Острый угол челюсти, мощный подбородок и высокий лоб, над которым пробивались короткие жёсткие тёмные волосы. Губы девушки подрагивали, будто стараясь издать какой-то звук, но в воздухе повисло нерушимое и тяжёлое молчание. Оно давило на плечи, собиралось большим сухим комом в горле и заполоняло жаром голову. И в этом пекле разогревались миллионы, миллиарды мысленных вопросов, законченных и нет, с бессвязным набором слов и с чётко выстроенной конструкцией. Все они путались, смешивались, превращались в липкую и тянущуюся субстанцию, которая холодом медленно и неспешно постепенно спускалась по шее ниже, к лопаткам, а от них по позвоночнику к копчику. Прошло несколько минут, а, может, и больше. Лиза не понимала. Нет, она не просто не понимала, он даже не могла связать для себя эту фотографию и имя, соединить их вместе во что-то внятное. Это казалось бессмысленным абсурдом и злой шуткой, над которой сейчас, вот именно сейчас, кто-нибудь засмеётся. Но никто не смеялся. — Ч-то… — дрожащие надломленные звуки первыми нарушили тишину. – Ч-что это так-кое?.. Она подняла голову, и взгляд её был таким потерянным и непонимающим. — Мистер Холланд, — она будто ждала поддержки в ком-то из них, — что это?.. Объясните мне, это шутка?.. Какая-то ошибка? Эверетт долго смотрел в пол, прикрывая глаза пальцами. Тонкие линии света, пробивавшиеся сквозь них, очерчивали его длинные тёмные ресницы, опущенные вниз. — М-мистер Холланд, — голос жалобный, надломленный. – Мистер Холланд, я… Я совсем не понимаю… Лиза, будто не веря, что они понимают, о чём она говорит, опустила свой взгляд обратно на бумаги, продолжая по инерции качать головой и шевелить губами. Затем снова подняла голову. — Ч-что… — Лиза, — его слова вырвались вместе со вздохом. – дочитайте, прошу вас. — Но я… — Вы должны сейчас дочитать, — он говорил холодно и медленно, но во всей его напряжённо позе чувствовалось, как он с трудом поддерживает в себе это равновесие. – Я знаю, вам сложно, но, прошу вас – дочитайте. Лиза не верила. Она не понимала смысла всего этого, не понимала упорства адвоката и безжалостности строк, бегущих по бумагам в документе. Она даже не хотела знать, что ещё там может быть написано, не хотела и предполагать. Но потупленный взгляд Холланда и ледяное спокойствие доктора Хилл давили, не оставляли выбора. Она должна будет это прочитать. Должна. — Можете просто пробежаться глазами, — доктор Хилл подалась чуть вперёд, сочувственно глядя на девушку, — если вам тяжело. Мы ни в коем случае не будем настаивать на том, чтобы вы полностью читали всё, что там написано, но всё же нужно, чтобы вы хотя бы взглянули. Это очень важно. Её плечи дрожали. Она в ужасе посмотрела на женщину, сидящую напротив, и, выслушав, опустила глаза на документы. «Только быстро посмотрю, — говорила она себе, дрожащей рукой подцепляя краешек страницы, — только быстро». «Дело №196. Пациент: Эдди Глускин. Дата последнего приёма: 21. 08. 1984. Первичное обращение: 18. 02. 1978. Возраст на момент первого обращения: 11 лет. Возраст на момент выздоровления: 17 лет. Срок лечения: 6, 5 лет. Лечащий врач: Саймон Браун; с 12. 10. 1982 Генри Тёрнер. Диагноз: Эмоционально неустойчивое расстройство личности (импульсивный тип). Подозрения на: Эгодистоническую половую ориентацию. Статус пациента на данный момент: здоров». Лиза прикусила губу, бегая взглядом по строчкам. Буквы и фразы летели перед её глазами, и уже через секунду она нервно перелистнула дальше. «Эмоциональная неуравновешенность, импульсивность, низкий самоконтроль», «действует импульсивно, без учёта последствий, наряду с неустойчивостью настроения», «вспышки интенсивного гневливого аффекта (часто приводят к насилию), легко провоцирующиеся, когда импульсивные акты препятствуют окружающим». Шелест бумаги. Дальше. «Причина возникновения расстройства связаны с постоянным сексуальным насилием в семье». — Зачем всё это?.. – она снова воззрилась на них, отрываясь от жуткого текста. – Что всё это значит? И причём здесь Вейлон?.. Он ведь… Но… Его фотография там ошибка, я… Я не понимаю… — Лиза, — её хрупкой трясущейся кисти осторожно коснулась тёплая ладонь женщины, — пожалуйста, успокойтесь. Сейчас это не поддаётся вашему пониманию, но мы здесь не за тем, чтобы пугать вас. Мы хотим уберечь вас. — Уберечь?.. – Лиза несколько раз сморгнула, отводя глаза в сторону, но снова посмотрела на доктора Хилл. – О чём вы говорите? Скажите мне наконец. — Мы подозреваем, что у вашего мужа раздвоение личности, — отрезал Холланд. Холод обрушился сверху, сковывая все конечности. Оцепенение. Тишина повисла на несколько секунд в воздухе. Серый свет очерчивал замершую фигуру девушки, склонившейся над столом. Доктор Хилл сжала её ладонь крепче. Эверетт, тяжело вздохнув в очередной раз, убрал руку от лица и, сев поудобнее, начал говорить. — Я знаю, что в это сложно поверить, но… Поверьте мне на слово, я сам до конца не могу во всё это поверить. — Он смотрел куда-то в сторону. Желвак медленно двигался на его щеке. – Наверное, сейчас это не укладывается в голове, я бы сам не поверил, если бы не то, что это дело действительно принадлежит вашему мужу. И фотография его не ошибка, как и его настоящие имя и фамилия. В этой папке лежат абсолютно все прямые доказательства, свидетельствующие о том, что до двадцати лет Вейлон Парк жил другой жизнью. Или… Ох, Лиза. Лиза, я… Чёрт побери, простите меня, конечно, но я не настолько сведущ в этом вопросе, как доктор Хилл, поэтому простите мне мою неосторожность в выражениях и словах. Я стараюсь говорить максимально честно и, даже зная то, что вам это может быть неприятно, никак не могу смягчить то, что я… Имею в виду, то есть, говорю… Ох… Я просто хочу сказать, что я не знаю, ваш ли муж тогда жил и проходил лечение или это был Эдди Глускин. Доктор Хилл говорит, что диагноз, поставленный в самый начальный период доктором Брауном ошибочен, поскольку… — Поскольку лечил он не вашего мужа, Вейлона Парка, — доктор Хилл плавно перехватила нить монолога, — появившегося намного позже, а именно Эдди Глускина. Я это заметила сама только тогда, когда сверила начальные тесты и тесты, проведённые под конец лечения. Их проходили совершенно разные люди. К сожалению, я имею смелость сделать выводы, что ваш муж – это второе эго-состояние Глускина, возникшее из-за травмы детства. Диссоциативное расстройство идентичности произошло по причине того, что сам Эдди не справлялся с тем, что его насиловал собственный отец и дядя, в результате чего сработали защитные механизмы психики – он создал вторую личность, более здоровую и сильную, способную перенести подобные стрессы и противостоять им. Вполне возможно, я предполагаю, что изначально происходило некое общение между Эдди и его второй личностью Вейлоном, поскольку в отчётах доктора Брауна пару раз упоминалось о том, что общение Глускина с его вымышленным другом идёт ему на пользу. Скорее всего, из-за слишком малого возраста, тогда не могли даже предполагать о том, что это не обычная детская фантазия, входящая в рамки нормы, а формирующиеся зачатки более серьёзного заболевания. Также на сеансы приходил именно Глускин и сам процесс «переключения» эго-состояний не был зафиксированы доктором Браун. Однако, что странно, после смены лечащего врача он пошёл на поправку, что связано с непосредственной сменой личностей. По всей видимости, Вейлон был в курсе проблем Глускина, хоть и не был участником на сеансах, поэтому по какой-то причине они достигли совместной договорённости – неверно поставленный Глускину диагноз Эмоционально неустойчивого расстройства личности был постепенно преодолён с помощью более стрессоустойчивого пациента, осведомлённого о том, что и как нужно было делать. Признаться, если мои догадки верны, то это довольно редкий случай, когда личности между собой контактируют и достигают поставленной перед собой цели. Я не знаю, что это была за цель и кому принадлежала инициатива, но доктор Тёрнер, не знакомый раньше непосредственно с самим Глускиным, воспринял это как выздоровление. — Однако то, что произошло после прекращения сеансов, остаётся неизвестным, — подытоживая, негромко проговорила доктор Хилл. — После двадцати лет Эдди Глускин сменил имя, — голос Эверетта стал увереннее и сильнее. – Почему он это сделал, непонятно, но после этого, спустя несколько лет, он добился поступления в Университет, где, если я не ошибаюсь, и познакомился с вами, Лиза. Не берусь утверждать, но, как я понимаю, вы уже познакомились с Вейлоном, а не с Глускиным. После смены имени Вейлон оборвал все свои контакты с прежней жизнью, переехав в Денвер. Мать его умерла уже после этого, а из родственников или знакомых с Глускином никого не осталось – его отец и дядя были арестованы ещё в 1978 году и вскоре скончались в тюрьме. А дальнейшая жизнь… Ох, думаю, вы знаете о его дальнейшей жизни… Молчание. Чай в чашке давно остыл и потемнел. Свет струился из окна, освещая стеклянный журнальный столик. В глазах Лизы стояли слёзы. Её руки давно опустились на колени, а взгляд, направленный в одну точку ещё в самом начале, не сдвинулся. Она молча смотрела в стену. Смотрела в стену и… просто хотела забыть то, что услышала. В ней, казалось, ничего не осталось: ни упёртого неверия, ни паники, ни ужаса. Она пришибленно и сломленно сидела на месте и мечтала только об одном – не слышать. Эмоций сначала давили её при каждом последующем слове Холланда и доктора Хилл, но после того, как они замолчали, внутри осталась только поглощающая всё пустота. Внутренности и сердце сожрали заживо, не оставив и ошмётка. Она пыталась себя убедить в том, что это ложь. Но отрицание было настолько вялым и безжизненным, что она быстро смирилась с тем, что слова оглушительной правдой вытоптали любой её протест. Она просто не сопоставляла то, что речь шла именно о её муже. О Вейлоне. Это пустой звук, содержащий все интонации его имени, но разве это могло быть про него?.. Лиза знала, что ответ один единственный. Но пока что совершенно не могла признать этого. Пустота. Пожирающая мир вокруг пустота. Слёзы замерли в её глазах и, больше не находя себе места, скатились по щекам двумя бесцветными каплями. В них не было никаких усилий и страданий – они были инертны. Она продолжала смотреть в стену. — Лиза, — Холланд неловко наклонился вперёд, в смятении глядя на девушку, — мне очень жаль. Я правда сожалею, что приходится говорить вам это при таких обстоятельствах, но… — Как вы это узнали? – казалось, она сказала это безмятежно. – Как вы поняли всё это?.. — Вы про то, что Вейлон это и есть Глускин? Но доктор Хилл ведь… — он резко осёкся. – А… Вы про… Кхм, простите, пожалуйста. Я понял это совершенно случайно. Но тогда это была всего лишь версия, я и не предполагал… Не предполагал, что… Ох… Я просматривал документы. Вейлон так отчаянно просил меня найти тело Глускина, но ничего напрямую свидетельствовавшего о его нахождении в лечебнице не было. Были записки, обрывки бумаг, но ни его самого и ни его дела. Признаться, я совершенно случайно заметил это. Почерк. Я поначалу думал, что у меня от переутомления кругом идёт голова. Ваш муж… Ох, эм… Вейлон передал мне всё, что он собрал и нашёл там, и одним из обрывков был какой-то несуразный стих про «жениха». Он уверял меня, что это стих самого Глускина, что это как-то поможет мне его найти… Чёрт, если бы я знал, что так… Я… Я увидел, что почерк, которым написано стихотворение, очень похож на почерк вашего мужа в его записках. Лиза, я просто хотел проверить, вывести какую-то версию, чтобы найти его… Экспертиза показала, что писал один и тот же человек. Естественно, я подумал, что, возможно, ваш муж сам его написал и забыл об этом во всём этом аде… Но потом мне пришли записи с камер, установленных в Маунт-Мэссив. Холланд замолчал. Он нервно кусал губы, сжимая ладонь в своём кулаке, и хмурился. — Полиция нашла уцелевшие видео с камер, хотя все остальные были стёрты. Там… Господи… Я… Я просто не знаю, как сказать… Как описать это… То, что я там увидел… Я… Нет, я!.. Я не хочу описывать. Просто я понял, что это один человек… То есть, что… Вейлон… Глускин… Я увидел это, и… Эверетт вздрогнул. Впервые за весь за разговор он дёрнулся и сжался, напрягая все мышцы и стараясь не вспоминать того, о чём говорил. Но картинки упорно лезли перед глазами, передавали с точностью каждое движение, каждую деталь, всплывали такими красочными и отвратительными, мерзкими образами. Он хотел бы забыть, но не мог. Не мог забыть, как увидел того монстра. Холланд видел много убийств и изуродованных тел в своей работе, видел убийц, спокойно сидящих в зале заседаний и монотонно описывающих этот гнусный процесс, но никогда не видел воочию такого ужаса. Кошмара, который не в силах понять и осмыслить здоровый человек. Тогда, сидя у себя в кабинете перед ноутбуком, он содрогался от неподдельного страха и отвращения, его буквально било в припадке и после увиденного он долго не мог прийти в себя. Его тошнило. Его и вправду вырвало посреди просмотра в мусорное ведро. Он хотел рыдать, но мог только сидеть и, иногда закрывая глаза, стараться не сойти с ума. Он не мог уложить у себя в голове, что тот ублюдок, напевающий себе под нос какую-то жуткую песню и ухмыляющийся на страдания жертвы, был тем самым подавленным, улыбающимся через силу человеком, гордо стоявшим у него в кабинете и державшимся за костыль. Тем человеком, который внушал своим видом уважение. Уважение его мужественности и стойкости после вынесенного кошмара. Избитым, но не побеждённым. Вернувшимся к своей семье и так терпко любящим свою жену. Он. Он, всаживающий ржавое острие в анус, проворачивающий его несколько раз, а затем разделывающий трепыхающееся тело на столе. Достающий внутренности и отбрасывающий их в угол, а затем впихивающий в брюхо отрезанную голову. И трепетно зашивающий это растерзанное мясо. Он. — Я, — снова начал Холланд, приоткрывая глаза и с мукой опуская взгляд к полу, — я просто увидел, что это два разных человека. Два человека, живущих в одном теле. Это был не ваш муж. Это был не он. Возможно, я бы подумал, что это… Ну, что это нечто другое, что Вейлон просто тяжело болен, а Глускин плод его воображения… Но под конец записи, когда тот другой ушёл в соседнее помещение, Вейлон вернулся. И вернулся он туда таким, каким его знаем мы с вами. Да, это было действительно так. В самом конце, когда плёнка должна была вот-вот оборваться, в этот разделочный цех зашёл перепуганный и сходящий с ума, как и Эверетт, Вейлон. Он держал трясущимися руками камеру, шёл медленно и осторожно, не так смело и спокойно, как Глускин, и при любом шорохе зажимался в угол. Это был абсолютно другой человек. В помещении снова воцарилось гнетущее молчание. Холланд тяжело дышал, глядя себе под ноги, доктор Хилл молча сидела, чувствуя, как накаляется атмосфера, а Лиза медленно приходила в себя. Её небольшую грудь покачнули редкие и тихие всхлипы. Морщинки на ровном лице будто углубились, придавая старости, и лицо её исказилось в противной сморщенной гримасе. Слёзы одна за другой скатывались по щекам, смывая тушь и тени, вены вспухли на её висках. Веки покраснели. Неожиданно вид её стал таким противным и детским, вся она скукожилась, похожая больше на уродливую старуху. Лиза зарыдала.

***

— Как же так… — стонала она, сгорбившись и уткнувшись лицом в ладони, — Я не хочу верить в это… Господи, помоги… Пар от нового чая плавно поднимался из чашки. Рядом с Лизой, приобняв, сидела доктор Хилл и поглаживала её по спине. Холланд сидел по другую сторону, не находясь со словами. — Боже! — Она на секунду поднимала своё сморщенное красное от рыданий лицо, но тут же снова утыкалась в руки. – Господи… — Лиза, — нерешительно наконец вставил Эверетт, — Лиза, я вижу, что вам очень тяжело, и, скажу честно, даже не могу представить, что вы сейчас чувствуете. Но сейчас главное обезопасить вас и вашу семью от него. Я… Я понимаю, что это страшно и кажется неправильным, но так нужно. И нужно это сделать в крайние сроки, пока он не причинил вам и другим людям вред. — Это очень большой риск, — подтвердила доктор Хилл, продолжая поглаживать несчастную по спине. – Поскольку и я работала с Вейлоном не под правильным углом и не зная всей картины, вполне возможно, что это только усугубило его состояние. Нам нужно немедленно что-то с этим сделать, пока не стало поздно. Девушка шумно икнула, всхлипнув, и потянула себя за волосы. — Я не могу… — она кряхтела, заливаясь слезами. – Как я с ним… Неужели нет другого выхода... Он ведь никогда… Совсем никогда, понимаете?.. Да и как он это воспримет… Он же не он… Не тот другой… Господи, я совсем запуталась! Он не Глускин, он не сделает ничего… Ему очень плохо, но это он, он, Вейлон!.. — Лиза, поймите, — мягко продолжила женщина, — то, что пока он не менял своё эго-состояние, не значит, что он сделает этого в будущем. Сейчас ваш муж в совершенно потерянном состоянии. Он не сможет себя контролировать так, как раньше. Подумайте, а что, если это обрушится на ваших детей? Мне не хочется этого говорить, но вы можете поставить их под удар. — Дети… — повторяя за ней, хныкала Лиза. – Дети… Вдруг сердце пропустило удар. Девушка резко распрямилась, поднимая голову и отнимая ладони от лица. Дыхание спёрлось в её груди. «Часы, — одна только мысль пульсировала в её голове, но тело её до сих пор вздрагивало от икоты и судорог. – Часы». — Который час? – суетливо спросила она, оглядываясь по сторонам в поисках какого-нибудь циферблата. — Сейча-а-ас… — задумчиво начал Холланд, опуская взгляд на свои наручные часы. – Шесть минут второго. — Нет… Лиза подскочила с места, суматошно глядя по сторонам и ища теперь свою сумку. Сердце бешено колотилось в её груди. — Нет… — Что случилось, Лиза? – напрягаясь, спросила Доктор Хилл. – У вас какая-то встреча? — Дети, — на выдохе выпалила она, подхватывая с кресла сумку и стараясь нащупать в ней свой телефон, — они приезжают сегодня с мамой. Их автобус пришёл в половину двенадцатого. Пальцы нащупали что-то твёрдое. Да, он. Мобильный. — Они уже приехали?.. – Холланд поднялся с места, оперевшись рукой на спинку дивана. — Давай же, давай же, ну! – кнопки скользили под влажными пальцами, список контактов открывался так медленно и долго, а голубое выделение никак не могло найти нужный номер. Но вот, есть! Вызов. Её взгляд метался из стороны в сторону. Гудки. — Нужно вызвать полицию, — взволнованный голос Эверетта донёсся эхом. Гудки. Доктор Хилл поднялась, оборачиваясь к Холланду. — Погодите. Гудки. «Здравствуйте, это семья Парк! Вероятно, сейчас нас нет дома…» Внутри что-то тонкое и хрупкое оборвалось. Весёлый голос самой Лизы продолжал вещать, прикрывая собой то неизвестное, которое могло разворачиваться в любую секунду в стенах их дома. С её детьми, с её матерью. Пальцы впились в телефонную трубку. Рывок и бежать. Бежать, как можно скорее. — Лиза! – дверь распахнулась, ударяясь ручкой о стену. – Лиза, постойте! Вам нельзя туда ехать! Из-за ресепшена в негодовании поднялась секретарша. Пальто сорвалось с вешалки с тканевым треском – петелька оборвалась слишком легко. — Чёрт побери!.. – ругнулся где-то вдалеке Холланд. – Я вызываю полицию. Боже, где этот чёртов адрес?! Двери открывались перед Лизой моментально. Она не чувствовала ни холодного железа под своими руками, ни бетона и асфальта, стремительно проносящегося под ногами. Она слышала только свист ветра в ушах и свои торопливые шаги. Даже пикнувшая сигналка машины и мощный хлопок дверцы не смог пробиться сквозь невменяемый шум и скорость в голове девушки. Надрывно зарычал двигатель на стоянке возле здания. Потом визг из-под колёс от резкого и неаккуратного отъезда назад, из-за чего на разлинованной площадке остались чёрные следы шин. — Твою ж мать!.. – глядя в окно на уносящийся в направлении города автомобиль, рыкнул Холланд и продолжил нервно перерывать бумаги в поисках адреса дома Парков.

***

Перед глазами летела дорога. Ничего не значащие машины и повороты, заставляющих на скорости выкручивать руль до упора. Лиза не думала, совершенно не думала. У неё только учащённо билось сердце и болел лоб от перенапряжения. Страх и ужас, до этого сковавший её в кабинете адвоката, перерос и развился в паранормальное спокойствие и чёткую отлаженность действий. Доехать. Найти. Убедиться, что они целы. Дети не пострадали, дети не пострадали. Разворот машины, и бешеные визги тормозов со стороны. Бампер сильно ударился обо что-то, но нога рефлекторно сильнее надавила на газ, заставляя зад автомобиля замотать из стороны в сторону, а потом, выровнявшись, погнать дальше. Быстрее, быстрее, ещё быстрее. На пределе возможности и скорости, уверенно перешагивая размытую границу между позволительным и нет. В лобовом стекле отражалось её лицо. Сосредоточенное, грязное от поплывшей косметики и пугающее своей решительностью. Только закушенная губа выдавала, какой вулкан из смеси страха, отчаяния, ужаса и волнения взрывался внутри этой всклоченной девушки со взъерошенными светлыми волосами и едва накинутым на плечи пальто. Дорога стала прямее, и до конечной точки оставалось совсем немного. Лиза убрала с руля одну руку, не отрывая взгляда от дороги, быстро нашла на пассажирском сиденье телефон и нажала на кнопку вызова. Гудки. «Ну же, ответьте, — лицевые мускулы напряжены до предела. – Давайте же!» Гудки. Гудки. Гудки. «Здравствуйте, это…» Мобильный отлетел в сторону, но, не попав обратно на сиденье, ударился о дверцу и упал на пол. «Чёрт» — борясь с нарастающей внутри паникой, про себя чертыхнулась она. Но вот улица. Ряд однотипных домов, выстроенных в шеренгу. Голые ветки деревьев и тёмные крыши, над которым распростёрлось серое ноябрьское небо. Асфальт совсем тёмный, и на его фоне отчётливо видно, как редкими белыми точками с неба начинают спускаться снежинки. Они падали на стекло, но времени включать дворники не было. Нога резко ударила по тормозам. Дом, их дом здесь. Не думая даже припарковаться, Лиза вырвала из замка зажигания ключи и выскочила на улицу. Холодно и промозгло. Она быстрыми шагами достигла дверей и, не задумываясь, силой распахнула их. Серый свет упал на тёмный пол помещения вытянутым прямоугольником. Темнота. Нигде не зажжен ни один светильник. Ни одна лампа не горела. — Джон! – она остановилась на пороге, оглядывая посеревшие в полумраке силуэты предметов. – Мэттью! Мама, вы здесь?! Тишина. Никто не отвечал. — Джон, Мэттью! – каблуки бойко простучали в сторону гостиной. – Мама! Ничего. Часы мерно тикали над полкой, показывая двадцать минут второго. — Джо-о-он! – Уже более протяжно. Надрывно. – Мэттью-у-у! Метнулась в сторону кухни, забегая внутрь. Пусто. — Да где же они?.. – тихо прошептала она, беспокойно озираясь и сглатывая. Звук. Нет, голос. Тихий и мелодичный голос. Лиза, прислушавшись, замерла. Пение. Тихо пение где-то наверху. Такое далёкое и спокойное. Мужской голос. Сердце сжалось в её груди. Ужас обвил её ноги, не давая ступить шаг. Лизе становилось жутко. Она ошеломлённо смотрела на пролёт лестницы, чётко улавливая, как кто-то поёт. И песня, несмотря на свою ненавязчивость и умиротворённость, пугала. Пугала до дрожи. В гостиной размеренно тикали часы. «Говорила мать моя…» — доносились обрывки. «И ты познаешь счастье для себя…» — этот голос принадлежал Вейлону. Нет. Он не был похож на него. Это был совершенно другой голос. Вейлон не мог так петь. — Вейлон?.. – Лиза сделала аккуратный шаг, и ступенька под её ногой жалобно скрипнула. Со спины подул холодный ветер, неприятно и липко касаясь шеи и спины. Пальцы легко дотронулись до перил и медленно, будто не решаясь, обхватили их. Весь дом замолк, лишь иногда, тихо так, отдалённо, поскуливая от ледяных вздохов погоды. Он жил, чутко ощущая внутри себя колеблющиеся движения и шаги, отзывчиво и покорно реагировал на них, отзываясь дряхлыми стонами — где-то скрипела половица, где-то трещала старая рама, а в ней звучно подрагивало стекло. Лиза шла медленно. Она сама настороженно оглядывалась и замирала от звуков дома, сильнее впиваясь пальцами в перила в эти секунды. Пение приближалось и становилось громче. — И сколько я уж лет живу, я всё её ищу… — Она поднялась на второй этаж и, огибая деревянное ограждение, опустила руку с перил. — Но не могу найти одну, что в жёны взять хочу… Худая хлипкая чердачная лестница опущена вниз на другом конце коридора. Сверху лился желтеющий свет, плавно спускающийся по пыльным ступенькам. Пение доносилось оттуда. С чердака. В груди странно похолодело. Плечи напряглись, а ноги, наоборот, перестали чувствоваться. Лиза с трудом смогла перебороть в себе ужас, томящийся в груди, и уверенно направиться вперёд. Каждый шаг её отдавался тяжёлым ударом сердца в ушах. Всё тело начало пульсировать и холодеть по мере того, как она приближалась к пятачку света. Остался метр. Один жалкий метр. Лиза остановилась. Дыхание скомкалось у неё в груди, и застряло кашлем к горле, но она только приоткрыла губы, не решаясь издать даже самый слабый звук. Только тихий хрип, похожий на судорожный вдох. Кровь. Со ступенек, озолочённых светом, стекала густая кровь. Она тёмными пятнами и длинными линиями от волочения растягивалась выше, и скапливалась небольшой лужицей у самого подножия. Старое дерево сочно впитало её и приобрело на концах тёмно-бордовый оттенок. Щепки, торчащие из неровного среза, дыбились тонкими красными иглами. Маленькая капля заколебалась на одной из ступенек и беззвучно упала вниз. В темноту за освещённым подъёмом вверх. Едва слышимый стон сорвался с её губ, и Лиза закрыла рот руками, глядя на кровавый след. Она опоздала. Истерика вспыхнула в её нутре, начиная волновать каждый нерв и затмевать разум. Страх, перерождающийся в ней от секунды к секунде полностью обуял её. Поглотил, заставляя давиться в ладошку. — Когда я был мальчишкой, говорила мать моя… — возобновившееся пение заставило Лизу вздрогнуть, поднимая взгляд вверх. С потолка осыпалась пыль. — Женись, сынок, и ты познаешь счастье для себя… Нет, она не опоздала. Решимость снова вернулась к ней, приправленная отчаянием и злобой. Она ещё может спасти их. Может. Глубокий вдох, и Лиза рывком достигла шаткой лестницы, буквально за секунду взмывая вверх и окунаясь в яркий после полутьмы свет. Он чуть прищурилась, всего на мгновение, затем открыла глаза и… Шок парализовал её тело. Глаза широко распахнулись, а воздух вырвался из лёгких. Повсюду кровь. Её алые капли разбрызганы по белым простыням, которыми накрыта старая мебель. Эта россыпь белого и красного бьёт в глаза контрастом, оставаясь на внутренней стороне века мигающими пятнами. Посередине раскрыт стол. Под ним разлита, как из ведра, тёмная бордовая лужа. В ней топчутся две ноги в чёрных лакированных туфлях. Их следы раскиданы по всему чердаку, по трещащим дощечкам, по скомканным разбросанным простыням. Где-то искрятся какие-то осколки, отбрасывая маленьких солнечных зайчиков на сужающийся потолок и длинные наклонные стены. И впереди он. Покатые плечи в белой рубашке, сутулая массивная спина и несоразмерно маленькая голова, с прилизанными назад тёмными волосами. Этот монстр топтался на месте, увлечённо чем-то занимаясь и продолжая напевать себе под нос. А по его бокам со столешницы свешивались белые толстые целлюлитные ноги, бёдра, запачканные кровью с внутренней стороны. Лиза сразу поняла, кому они принадлежат. Они принадлежат её матери. — Хм?.. – чудовище неожиданно остановилось и, отбросив на стол какой-то железно брякнувший инструмент, обернулось. Голубые глаза и резкие черты лица. Сильный подбородок, высокий лоб и мощные высокие скулы. Лиза в ужасе смотрела на своего мужа. На своего совершенно не похожего на себя мужа. На его жуткую и уродливую копию, с безумным взглядом тех самых любимых голубых глаз. Она всхлипнула, не в силах смотреть на него, и невольно опустила взгляд ниже. Вскрик. Её обнажённая мать раскинута в неестественной позе. Её грудь свисает по бокам, упираясь в подмышки, а между ней от самого солнечного сплетения расходится неровный огромный надрез. Белеющие в крови рёбра защищают собой пустоту – органы шмотками мяса разложены на столе, как ненужное уродство. Кожа с жёлтым бугристым слоем жира, расходившаяся на брюхе, раскинута в стороны, как раскрытая книга без внутренностей. А ниже, там, где кончалось это кровавое месиво и начиналась густая поросль тёмных кучерявых волос на лобке, из складчатого и слизистого нутра тёмного цвета торчала, гордо тянувшись к маленькой лампе под потолком, ножка от стула. Кровь рекой вытекала из влагалища, заполняя помещение тошнотворным запахом. Запахом металла и ржавчины. Голова матери была откинута, но за жутко выгнутой шеей, на которой чётко выделялась трахея, торчали слипшиеся в чём-то тёмном волосы. Лиза онемела. Она, не веря увиденному, произвольно качала головой. Лицо её нова превратилось в морщинистое и скукоженное, а с губ начали срываться хрипы и стоны. Слёз не было, была только сухая истерика и безумная головная боль. — Господи!.. – не удержавшись, крикнула она, разглядывая тело своей несчастной матери. – Мама!.. — Дорогая! – Торжественно взвился голос Глускина. Не её мужа, нет. – Я так рад, что ты решила зайти ко мне! Ты скучала по мне, да? Он развернулся полностью, ступая вперёд. Доски опасливо скрипнули под ним, надрываясь. Уродливая улыбка расползлась на лице, но ничего доброжелательного в ней не было. Только очерствелые под слоем засохшей крови щёки растягивались в мимических морщинах от оскала. — Что же ты стоишь? Подойди ближе, любимая. – Он распахнул свои руки, и нотки в его голосе смягчились. Однако их нежность была отвратительной. Он даже говорил по-другому. — Ну же. — Его локти медленно опускались ниже, а ладони отводились всё дальше и дальше. Дальше, до того уровня, на котором из стола торчал нож. – Неужели ты не любишь меня и не хочешь прильнуть ко мне?.. — Вейлон, — глухо и неуверенно сорвалось с её губ. Рука Глускина дёрнулась и остановилась, и он в сомнениях посмотрел на девушку. — Дорогая, что ты сказала? Повтори, я не расслышал. — Вейлон, — уже громче и отчаяннее повторила она, глядя на урода, исказившего всё тело её мужа. Испоганившего всё его лицо кровью и этой жуткой наигранной мимикой. Уничтожившего всё, что теплилось в её душе к этому милому образу. Теперь перед ней стоял он. Она молилась, что дети целы и невредимы. Молилась. А также она молилась, что сейчас это всё кончится. Резко оборвётся, будто никогда не начинаясь, и окажется страшным сном. И то, что стоит перед ней, её услышит. Услышит и поймёт. — Вейлон, очнись же… — хрипло выдавила она, теряя с каждой попыткой и новой секундой веру в то, что что-то получится. – Прошу, очнись… Скажи мне, где дети… Отпусти их… — Что?.. – Его лицо подёрнулось притворным непониманием. Голос лишь на мгновений стих, а затем накатил по нарастающей. – Повтори ещё раз, шлюха, я тебя не услышал! Что за имя ты говоришь своими грязными и развратными губами, а?! Говори, сука! Неожиданно сзади послышался едва различимый после крика писк. Взволнованный и тихий шёпот, прервавший какой-то более громкий звук, утопший в череде мощных и яростных слов. Позади белых простыней опасливо выглянула маленькая тень, и, вздрогнув, тут же скрылась обратно. Мальчики, они были здесь. Они прятались здесь всё время, не зная, как выбраться из западни. Ладонь опустилась на рукоять ножа и, крепко обхватив её, с силой выдернула из дерева. Щепки взметнулись в воздух. — Вейлон, — успокоившись, упёрто проговорила она, но теперь не с мольбой, а с напором. – Вейлон. — Ах ты маленькая шлюшка… — ругань просочилась сквозь плотно сжатые зубы, и он махом опустил руку вниз, цепляя лезвием коченеющую ногу. – Ты смеешь произносить это имя, блядь?! Глускин качнул головой, будто не ожидал от жертвы такой наглости, и сделал первый решительный шаг навстречу. Лиза затопталась на месте, боясь отступить. Он смотрела прямо в безумные глаза, незаметно для маньяка отводя ногу для более удобной стойки. Она знала, что нужно делать. Её плотно поджатые губы превратились в белую нить, а на щеках, исполосанных чёрными разводами от туши, проявились морщины. Она в напряжении ожидала его удара. — Ты ебучая мразь, ты, отобравшая мою любовь у меня! Как твоё блядское горло до сих пор издаёт звуки?! – второй широкий шаг. — Ты не достойна любви, ты никогда её не была достойна! Пол трещал под его ногами. Нож мерцал в свете, покачиваясь при ходьбе. — Вульгарная потаскуха, сколько в тебе похоти и грязи, сколько в твоих лёгких желчи! – снова шаг. — Ты не способна вырастить дитя, из тебя может получиться только жалкое подобие женщины, никогда не имевшей право называться женой! Осталась всего пара метров. Нужно срочно бежать. Но Лиза стояла, не в силах шевельнуться. Сердце стучало в её груди отчаянно и бойко, а воздух вырывался из едва приоткрытого рта. — Ты отобрала у меня его! Мою любимую! – неожиданно Глускин остановился на секунду, забываясь в истеричном крике, что сбило её с толку. – Ты отобрала мою любовь! Ты должна умереть как шлюха! Резкий бросок и удар. Лиза вскрикнула и, отшатнувшись, не ощутила под ногами пола. Крепкий удар небольшой выемкой для лестничного спуска пришёлся по затылку. Грохот. Треск пальто, и под мышками потянуло от натяжения ткани. Мир крутился перед глазами, свет мелькал, сменяясь на тьму, кровавые ступеньки мешались с угловатым потолком. Удары, удары, удары. Остановка. Она попыталась вдохнуть, но лёгкие сжались, не пуская в себя воздух. Хрип, и хрупкое тело скрючилось у подножия лестницы. Отбила спину. Колени, локти, ноги — всё. Огромный синяк вместо мышц. В глазах начинало темнеть. — Сука! – возглас донёсся сверху, и свет, падающий на неё, перекрылся его фигурой. «Нужно увести его отсюда, — терпя боль, она подняла взгляд, тщетно стараясь восстановить дыхание. Оно корчилось, забивалось редкими порывами в горло, но тут же выскальзывало обратно. – Быстрее». Лиза упёрлась трясущейся рукой в пол, пытаясь поднять корпус. Тяжело. Левое плечо заныло, и, когда она постаралась помочь себе левой рукой, оно взвыло и резануло болью. Кровь капнула на половицу. «Чёрт» — кривясь от жуткой рези, она слышала, как приближались его скрипучие шаги. Колено упёрлось, стараясь оттолкнуть её, дать рывок, и с её губ сорвался полустон. Ещё толчок. Раненное плечо с размаху ударилось о стену. Тихий вскрик. Голени тряслись, ноги подкашивались. Лиза опёрлась на стену и, пережав здоровой ладонью кровоточащую рану, качаясь, зашагала в направлении второй лестницы. Взгляд её зацепился за ограждение, и в голове металась мысль: «Только дойти до него, дойти». Порванный плащ скрёб заклёпками по светлым обоям, оставляя кровавый неровный развод, от неловких и шатких движений. Уже половина пути. Позади послышался громкий удар. Глускин спрыгнул за ней. Лиза с силой сжала зубы и напряглась сильнее – нужно идти быстрее. Но ноги непослушно путались, теряя равновесие от любой попытки оторваться от стены и продолжить идти наискосок. Кровь ритмично капала на пол, сочась через пальцы, крепко сжимающие больное место. — Дорогая, куда же ты? – голос Эдди заполнил весь коридор, отдаваясь в ушах с придыханием. – Побудь со мной! Порывистый хрип вырывался из горла. Шаг. Два. «Чёрт тебя дери!» — с остервенением глядя на приблизившееся ограждение, Лиза со стоном оттолкнулась и грудью упала на него. Дыхание снова сбилось, не давая воздуха. Рёбра скрипнули внутри. — Подожди же! – она не успела даже вздохнуть, как за разорвавшийся рукав пальто дёрнули и повернули на себя. Перед глазами мелькнули подбородок и белые зубы, сведённые в оскале. – Мужа нужно всегда ждать, так ведь, любимая?.. Толчок. Волосы взметнулись с плеч, и перед глазами Лизы показался белый потолок второго этажа. Мимо просвистели ограждения. Удар. Позвоночник хрустнул, и девушка взвыла, выгибаясь на твёрдых как камень ступенях. Казалось, что ей переломили хребет. Адская боль разорвалась внутри позвонков и взметнулась к шее, а потом к копчику. На глазах проступили слёзы. Ноги дёрнулись в судороге, и мягкая ткань одежды соскользнула по ступенькам. Ниже-ниже-ниже. Все смягчённые углы ступеней поочерёдно прошлись по спине, разгоняя кровь. Лиза сползла на пол, оказавшись перед парадной дверью. Свет, светло-серый свет, бьющий в глаза, и холодный воздух. «Ещё немного», — она, запрокинув голову, с надеждой встретила взглядом поскрипывающую от ветра дверь и выпирающий на полу порог. Осталось только доползти. Слабое движение рукой, и резь в плече с новой силой охватила все нервы. Лиза зажмурилась, начиная бить ногами по полу и стараясь упереться стопой в край ступени. Она сможет. Сможет, оттолкнётся и окажется ещё ближе. Осталось чуть-чуть. Каблуки долбились и промахивались мимо покатого лакированного края. Колени ныли от хаотичных и размашистых движение, но она не прекращала попытки. — Куда собралась, шлюха? – неожиданно прозвенело над ней. Мощный пинок, и Лиза снова вскрикнула, вздрогнув всем телом и перевалившись на бок. Она сжалась и свернулась, стараясь пересилить и перетерпеть боль, но она охватила всё внутри и свела судорожно мышцы. Волосы разметались по полу, и её лицо, затерявшееся среди них, от напряжения стало похоже на багрянец. Слеза, обогнув правую скулу, перекатилась на пол. Боль. Всё вокруг пульсировало только ею и ничем больше. Предметы двоились, расплывались и мутнели. Мрак то окутывал, то снова отпускал, слепя в глаза светом пронзающей насквозь реальности. — Не переживай, это продлится недолго, — поддавая ботинком под колени и заставляя жертву сжаться ещё сильнее, спокойно и рассудительно начал Глускин. – Ты никчёмная женщина, яйцо без птенца, которое никому не нужно. Шлюха, не выполняющая своих функций. Лиза кашлянула, и во рту появился привкус метала. Возможно, потому что кровь из раны на плече начала стекать по шее к лицу и щекам, попадая в рот и нос. — Это будет быстро. Быстро, ты и не успеешь почувствовать, — ухмылялся он, склоняясь и подхватывая ворот её рубашки. – К сожалению, не все достойны любви. Для неё нужно перенести много мук и страданий, как делает настоящая женщина. Но ты пустой инкубатор. Ты жалкая, и не нужна настоящему мужчине. Ты не нужна моей любви. Вейлону. Она слабо приоткрыла глаза, встречая взгляд голубых глаз. Голубых глаз Вейлона. Булькающий хрип вырвался из горла, и Глускин, подтянув девушку за рубаху, распрямился в полный рост. Шёлковая ткань впилась в шею как проволока. Кончики её туфель безвольно затрепыхались в сантиметрах над полом. Всё плыло. Лицо маньяка расплывалось, а в голове постепенно пустело. Осталось только одно маленькое и единственное. «Мальчики должны успеть убежать. Они выберутся». Ресницы подрагивали. Взгляд мутный и расфокусированный. — Я буду твоим очистителем, — благостно и понимающе произнёс он, отводя локоть для удара снизу. Лезвие блестело при дневном свете. – Я смою с тебя всю эту вульгарность и грязь. Лиза, хрипя, опустила глаза на нож и, рассмотрев каждую размытую капельку на нём, обреченно закрыла глаза. «Хоть бы успели». Замах и… Выстрел. Она уже не чувствует, как опала вниз тряпичной куклой и как зазвенел ударившийся о пол нож. Совсем рядом с гортанным тихим хрипом упало второе тело, но уже не живое. Тело её мужа.

Нет… Тело маньяка Эдди Глускина.

На её губах ещё колебалось слабое, но уверенное дыхание. — Выстрел на поражение, повторяю, — звучали где-то далеко полицейские рации. – Выстрел на поражение. Подозреваемый убит. Убит, повторяю. — Вас понял. Шипение помех. Лиза медленно проваливалась во мглу, слыша, как спокойно бьётся её сердце. «Вейлон...» — в голове её шёпот разразился громким эхо.

***

— Блядь, — только и смог из себя выжать Холланд, выйдя из своей машины. Голубо-красные огни метались по кругу возле гаража Парков. Полицейские рации трещали и пиликали на каждом шагу, и тёмно-синие униформы со значками теснились у дверей в дом. На побелевшем газоне лежало накрытое простынёй тело. Сквозь неё просачивалась кровь, расползаясь огромными пятнами по животу и ногам. Голубоватые от холода руки и ноги высовывались из-под ткани. Из дома выносили ещё одно тело. За ним, не отставая, следовал офицер, что-то напряжённо вещая по рации. По другую сторону стояла машина скорой помощи. Два санитара поднимали носилки в машину, громко перекрикиваясь. Внутри на холодной скамье сидело два маленьких мальчика, укутанных в плед и потерянно рассматривающих происходящий вокруг хаос. Крупными хлопьями падал первый снег. — Господи, Боже мой… — накрывая свой рот рукой и проводя по щекам большим и указательным пальцем, Эверетт не услышал, как сзади мягко затормозил ещё один автомобиль. Хлопнула дверца. — Эверетт Холланд? – послышался женский голос со стороны. — Да, — на автомате кивнул он, не зная, куда деть свой взгляд на этом разворошенном поле смерти, — да, это я. — Пройдёмте со мной, пожалуйста. — Хорошо, — всё ещё глядя на трупы и скорую помощь, Холланд не сразу повернулся. Но потом, сделав глубокий вздох и сплюнув на асфальт, мрачно проследовал за девушкой в костюме. Дверца в тёмной машине за ним захлопнулась. Медленно поднялось тонированное стекло, отражая на своём мутно-чёрном фоне задумчивого мужчину, продолжавшего в шоке смотреть вдаль. Он не верил, что всё так могло кончиться. Не верил. Машина так же плавно и незаметно тронулась с места, огибая столпотворения зевак и обеспокоенных соседей, вышедших посмотреть на место преступления. Эверетт опустил глаза к полу, продолжая думать. — Мистер Холланд. — Его отвлёк голос всё той же девушки в строгом чёрном костюме, сидящей на переднем пассажирском сиденье. Он повернулся к ней, не убирая руки от лица. – Компания Меркоф очень надеется на ваше понимание и сохранение конфиденциальности всех материалов, переданных вам по случайной ошибке. Он замер. Взгляд удивлённо уставился на зеркало заднего вида, в котором отражались он, сидящий с ногой на ногу и облокотившийся на дверцу, и половина лица водителя. Совсем непримечательного мужчины в чёрном костюме и тёмных очках. Мужчины, чьё лицо не смогут вспомнить даже под дулом пистолета. — Также наша компания благодарит вас за добровольную отдачу всех видеозаписей под нашу юрисдикцию. Глаза широко раскрылись. До этого нервно пощёлкивающие пальцы резко остановились. Повисло молчание. — О чём это вы?.. — Все ваши сбережения, недвижимость и личные вещи будут отправлены вашим ближайшим родственникам. — Голос совершенно безучастный. Девушка смотрела в какие-то бумаги, изредка перелистывая их. – Какие-то конкретные пожелания будут? Ограниченный круг лиц, может, перевести весь ваш капитал на счёт одного человека, если захотите. За окном проносились однотипные дома и здания. Машина никуда не сворачивала и никого не обгоняла, добропорядочно стоя на каждом светофоре. Медленно кирпичные и бетонные здания исчезали, вместо них появлялись небольшие старые домики. Они выезжали из города. — Куда меня везут?.. – начиная понимать, Холланд ослабленно опустился на спинку сиденья. Взгляд его помрачнел. Дорога вилась вперёд длинной тёмной лентой. Серое небо прощально осыпало под колёса свои первые замёрзшие слёзы. За окном завывал ветер и пролетали с бешеной скоростью снежинки, цепляясь за машину и медленно тая на её поверхности. Люди в чёрном молчали. Водитель размеренно вёл машину вперёд, выезжая всё дальше и дальше за пределы центра, а девушка рядом просматривала какие-то отчёты. Эверетт грустно хмыкнул и мимолётно глянул в своё отражение. По его щеке скатилась крупная скупая слеза. Больше эти люди не станут с ним разговаривать.