Черные ходят и выигрывают

Эмма бежала, озираясь. Не озираясь – на ходу оборачиваясь вокруг своей оси, но ничего не видела, кроме перезрелой, пережжённой солнцем травы. Бескрайнее поле раскинулось во все стороны жёлтым колышущимся на лёгком ветру ковром. Пейзаж был знаком, но Эмма не могла найти детали. Конечно, она бывала здесь не раз: тысячу, миллион, миллион миллионов раз она приходила на это место, чтобы хоронить и хоронить свою душу рядом с двумя надгробиями. Но сейчас не находила их. Сколько она бежала – не счесть. Куда она бежала – не определить. Пространство и время здесь жили отдельной жизнью или не жили вообще. Эмма спотыкалась и падала, кружилась и снова выбирала какое-то направление. Возможно, она топталась на месте. Да, это чувство всё больше нарастало, словно она была привязана к одной точке и просто двигалась вокруг неё. Как бычок на верёвочке. Но нет! Трава теперь доставала до колена, и Эмма направилась туда, где заросли становились выше. По крайней мере, так могло показаться. Уверенности в этом отнюдь не было. Почему именно туда? Наверное, чтобы просто избавиться от бессмысленности и хоть куда-то наконец добежать. Ей уже приходилось раздвигать стебли руками, чтобы они не хлестали лицо. Идти становилось всё труднее. Запоздавшая мысль, что, может, это не трава растёт, а она сама уменьшается, ворочалась где-то в районе левого виска и не давала покоя, вгрызаясь всё глубже и глубже. В ушах стучало. Сначала Эмма подумала, что это ток крови. Но когда давление на перепонки стало уже совсем невыносимым, она поняла, что это даже не звук, а атмосфера, нечто, напоминающее разреженный воздух. Он словно заливался в уши, нос, горло, а затем так же тягуче вытекал обратно. Что-то едва уловимо скользнуло под кончиками пальцев, и Эмма остановилась. Чуть дальше качнулся стебель, затем ещё один в другой стороне. – Эй! – позвала Эмма, надеясь, что это та старуха. Возможно, она заметила, что Эмма заблудилась, и вернёт её на место, на то самое место к могилам. Пусть даже потом снова начнёт издеваться и каркающе смеяться, но, главное, Эмма будет там, как всегда. Левее качнулся ещё один стебель, и Эмма метнулась туда, через секунду буквально вываливаясь из зарослей на открытую поляну, огороженную стеной высокой жёлтой травы. Солнце ударило прямо в глаза, и она инстинктивно зажмурилась. А когда привыкла к яркому свету, то увидела в центре поляны её. Сомнений быть не могло: это была Регина. Регина, стоящая к ней спиной. С развевающимися смоляными прядями до самой поясницы. Причёска, которую Регина никогда не носила, не стала бы носить. Но это точно была она. В одеждах цвета того самого гранатового гранита, что и камень, и, когда она оборачивалась, Эмма невольно ожидала увидеть у неё на груди надпись «Моя…» – Эмма, – донеслось до её слуха. Это была какая-то новая пытка этого страшного места, подумалось ей. Наверняка вот она протянет руку, а образ развеется, Регина исчезнет в ту же секунду. Но этого не произошло, потому что Эмма не смогла даже поднять руку. Она не смогла пошевелиться, а только усмехнулась про себя горько, осознавая, что пытки здесь были гораздо изощрённее. Регина смотрела на неё молча, но так, наверное, как никогда прежде не смотрела. И Эмма решила, что не позволит продлиться этой пытке ещё хоть мгновение. Пусть даже для этого придётся вылезти из собственной шкуры, переломать себе все кости. Собрав все свои силы, Эмма рванулась вперёд, но не сдвинулась даже на миллиметр. Она рванула ещё и ещё, и ещё. Пусть ступни оторвутся и останутся там, прикованные к земле, но она доползёт... А Регина протянула к ней руку. – Эмма.

***

– Эмма! Эмма, что есть силы, жала педаль тормоза двумя ногами, упираясь руками в руль, даже слегка привстав. Давила эту чёртову педаль, даже когда машина уже остановилась, и прекратить это делать никак не могла. В ушах до сих пор звенело, а перед глазами стояла ещё та картина: Регина протянула к ней руку, и во взгляде застыл укор. Сквозь эту пелену к ней пробился свет фар, ярких огромных фар проносящегося мимо, гудящего всеми клаксонами лесовоза. И Эмму затрясло. Она не ослышалась, кто-то её назвал по имени, и этот голос явно принадлежал Регине. Сейчас же тёплая рука опустилась на её колено, и это стало последней каплей. Эмма шарахнулась, припадая спиной к двери, и чуть не завопила. Правда. Во всё горло. Но горло охватил спазм, и, кроме неясного булькающего звука, у неё ничего не вышло. Негнущимися пальцами она нащупала за спиной рычаг и дёрнула его изо всех сил. Она выскочила из машины, а ноги не шли. Они её даже не держали. Заходясь вдруг в беззвучном приступе, она, помогая себе руками, впиваясь до крови в гравий ногтями, на карачках пыталась отползти от машины как можно дальше. Её вырвало. Но спазм не отпустил. Он, казалось, ещё сильнее сдавил грудь, желудок и душил кашлем. И было так больно. И невозможно было в это поверить. Невозможно, но рядом на сидении, действительно, сидела Регина. Там в машине. Там, когда это лесовоз всё-таки промчался мимо. Там, действительно, была Регина. И сейчас она, действительно, держась за капот руками, стояла и со слезами на глазах смотрела на неё, на Эмму. А потом она сорвалась, вихрем подлетая к Эмме, падая на колени и сгребая её, Эмму, в охапку. Она до побелевших костяшек, до хруста позвонков прижимала её к себе, шептала, целовала её лицо, зарывалась в волосы руками и снова целовала. – Боже мой, ты сделала. Сделала это. А теперь настала очередь заплакать Эмме. Словно что-то надломилось в ней и вызвало какую-то бешеную химическую реакцию. Её аж всю заколотило от вырывающихся рыданий. И до этого безвольно висящие по бокам, как у тряпичной куклы, руки потянулись к любимому лицу. – Это ты? Это правда ты? – между всхлипами и сквозь слёзы раз за разом спрашивала она. – Мам? Мам! – раздался ломающийся, оттого с лёгкой хрипотцой голос Генри. И они обе даже не успели обернуться к нему, как он вмиг обрушился на них сверху, чуть не роняя на землю. Сколько времени прошло до того, как они наконец смогли оторваться друг от друга, одному богу известно. Две женщины и мальчик. И книга, одиноко лежащая между ними и чёрным Мерседесом с заведённым двигателем. Брошенная книга, раскрытая на странице, где две женщины и мальчик рядом с дорогой не могут поверить в происходящее и произошедшее с ними. – Постой, Злая Королева? Ты, действительно, решила сделать меня Злой Королевой, Эмма? – чуть позже, когда эмоции немного стихли, спросила Регина.

***

Какой по счёту это был день в больнице, Эмма не смогла бы ответить даже под дулом пистолета. Может, полгода спустя. Может, год. А может, всего лишь назавтра. Но точно как раз в тот день, когда её, сбежавшую от медсестёр, поймали. Она заперлась в душевой с разобранной бритвой в руках. Да, это было точно после этого. Она лежала в палате с привязанными к поручням руками. Она не оставляла попыток вырваться. Но лекарства уже начинали действовать, и попытки становились всё слабее и слабее. Вот тогда где-то на грани между забытьём и реальностью она увидела этого человека. Человека ли? И увидела ли? Разговор тем не менее состоялся. Нет, даже не разговор – монолог. Потому что Эмма могла только слушать. – Я могу дать тебе шанс встретиться с ними, – говорил вкрадчиво посетитель, щуря глаза, но Эмма, конечно, ему не верила. Она, если уж совсем начистоту, не верила даже в то, что он действительно был. Но он всё равно продолжал. Многократно. Видимо, решив просто напросто вдолбить эти слова ей в подкорку. Многократно и монотонно. Он положил на прикроватную тумбочку странного вида тетрадь и, наконец, сменил пластинку: – Можешь считать это сделкой, но взамен ты должна оказать мне услугу, Эмма Свон. Ты расскажешь мне историю. Любую, на твой выбор, – почему-то именно на этих словах он как-то уж совсем гнусно хихикнул. И Эмме показалось, что зрачки его на миг превратились в крокодильи. Наверняка показалось. – Хотя выбор у тебя не велик. Мне нужно, чтобы ты записывала всё, что родится в твоей славной головушке, дорогуша. От этого зависит, повторяю, увидишь ли ты их снова. Что бы ни произошло, как бы тебе ни хотелось это оборвать, знай, только с этой историей у тебя есть шанс. Ты же сделаешь это? Даже если бы Эмма и хотела кивнуть или сделать что-то ещё, например, наоборот, отрицательно покачать головой, она бы не смогла: лекарства делали свою работу неумолимо. Хотя, возможно, они её уже сделали, и сейчас весь тот бред, что нёс этот странный, очень странный субъект, мог быть просто результатом действия этих самых лекарств. Тем не менее посетитель вдруг подошёл к ней очень-очень близко и одной рукой приподнял её голову за подбородок, заглянул в глаза и утвердительно кивнул: – Ты сделаешь это, – и, щёлкнув пальцами, исчез, а Эмма благополучно провалилась в забытьё. Но она сделала, как он сказал. Действительно, сделала. Не потому что поверила ему. Не из-за него – из-за Регины и Генри. Стоило только ей взять в руки ту тетрадь в намерении разодрать её в клочья, запустить в самый дальний угол палаты. Но Эмма остановилась тогда. Остановилась и после. Доктор Хамстейл говорил, что это проекция, что так она заставляет себя жить с этим дальше. Но Эмма знала, что это не так. Она просто сначала не поверила. А теперь они были с ней. Раз за разом, когда она брала в руки тетрадь, Регина и Генри оживали. С единственным «но»: они были для неё так же недосягаемы, как и здесь, в больничной палате. И всему была виной та старуха. Как же она её изводила. Как же мучила, вырывая из грёз каждый раз, когда до Регины и Генри оставался последний шаг, лишь только руку протянуть. Но Эмма всё равно была благодарна тому призраку, что остановил её однажды. Иначе бы они и, правда, умерли по-настоящему. Но они были. Здесь, в этой тетради. Они дышали и смеялись, они плакали и воевали, они проживали чужие жизни, но были рядом. Рядом, когда она каждый раз засыпала, обнимая эту тетрадь.

***

– Мне говорили, что заключать с тобой сделки – самая неблагодарная вещь в мире. Румпельштильцхен обернулся на голос и лишь усмехнулся вместо ответа. Чуть позади него словно плыла по воздуху Эльза с неизменным ледяным сиянием, заставляющим траву под ногами жухнуть и осыпаться снежинками. Она медленно подошла к краю обрыва, на котором стоял Тёмный, и вслед за ним вгляделась вдаль. Под их ногами простирался бескрайний лес с торчащими тут и там, куда доставал только взгляд, шпилями величественных замков, обветшалыми лопастями мельниц и разрозненными россыпями покосившихся деревень. – Смотря в каком, – наконец промолвил Румпельштильцхен, обращаясь скорее к пустоте, чем отвечая ей. – Мире. Конечно, в мире. Он тряхнул головой, словно сбрасывая какое-то наваждение, и, развернувшись на одних каблуках, быстро пошёл прочь. Ясно было, что на какие-либо разговоры он не был настроен ни сейчас, ни когда-либо позже. – И что теперь? – всё же крикнула ему вдогонку Эльза. – Не знаю, – пожав плечами, но останавливаясь, ответил Тёмный. – Мы свободны, они свободны. Мальчик возродил исконную магию. Мальчик остался без веры и отдал в дар своё детство. – Мальчик просто повзрослел. – Но ты не можешь вот так теперь говорить. Так, как будто ничего не произошло. Так, как будто они ничего не сделали, – Эльза указала рукой на мир у подножия скалы. – Они и не сделали. Они просто плыли по течению. Это их урок, и не нам ему их учить. – Ты уверен, что они не возьмутся за это снова? – вдруг спросила она. – В этом я точно уверен. Эти – нет. – Тогда кто? Могут быть другие? – Наверное, те, кто снова забудут сказки, – расплывчато ответил Румпельштильцхен и, взмахнув рукой, скрылся в чёрном тумане.

***

– Мистер Хоровиц, я не уверен, что это хорошая идея, – доктор Хамстейл вопреки обыкновению ужасно нервничал, это выдавали его неловкое ёрзание и попытки то ли навести порядок в бумагах на столе, то ли просто занять руки. Его посетитель ещё раз зачем-то оглядел кабинет заведующего психиатрической больницей и снова переключил всё внимание точно на него. Адама уже порядком раздражала нерешительность врача, тем более что основная часть сделки уже была оговорена по телефону. – Доктор Хамстейл, я приехал в такую даль не для того, чтобы вы вдруг включали профессиональную этику или давали делу обратный ход. Понимаете, это моя работа – поиск идей и удержание их авторской оригинальности, если угодно. Вы сами сказали, что парень абсолютно невменяем. Как там? Он утверждает, что он автомобиль? Фольксваген Жук тысяча девятьсот шестьдесят девятого года или какого? Ну чтобы быть уже достаточно точным, – Хоровец ещё раз пролистнул пухлую тетрадь. – Поймите меня правильно, это не из корыстных интересов. Эта история, действительно, должна увидеть свет, – да, он выкладывал сейчас перед врачом все свои карты. – Та сумма, что уже переведена на ваш счёт, – это только аванс. Я просто уверен, что когда мы обработаем эту идею, когда доведём её до ума, то… Да, чёрт возьми, это будет бомба! Ни о вас, ни тем более о нём никто не узнает. Этой тетради просто не существовало. Это просто... как бы назвать? Поток мыслей, которому ещё предстоит обрести форму. – Он не настолько невменяем, мистер Хоровиц. Вдруг мальчишка пойдёт на поправку, он пережил такую страшную аварию, но всё же он не безнадёжен, – снова завёл старую пластинку Хамстейл. – Господи, – всплеснул руками Адам, – ну, допустим даже, он пойдёт на поправку, он сразу побежит заявлять об авторских правах? Да он даже не вспомнит об этой тетрадке, тем более что нет уверенности, что она принадлежит ему, – это раз. Два: поверьте, что после редакции, история наверняка настолько преобразится, что мама родная не узнает. Выложив последний аргумент, Адам вдруг наклонился и взял за руку Хамстейла, останавливая бессмысленное перелистывание чьей-то истории болезни. – Это десять тысяч сейчас и в случае успеха пять тысяч с каждого релиза. Если вы так за него беспокоитесь, то можете даже помочь мальчику материально после выписки, док. – Я не знаю, – ответил врач, но калькулятор внутри его головы тем не менее защёлкал. Его выдавали глаза, и Адам улыбнулся: забавно, что делают деньги даже с теми, кому контроль эмоций – профессия. – По рукам? – он протянул руку. – П… по рукам, мистер Хоровиц, – робко принял предложенное рукопожатие Хамстейл и быстро добавил: – Только мы с вами никогда не виделись, сэр. – Обижаете! Грант за заслуги в области медицины вам переведут на этой неделе, – напоследок сказал Адам и вышел, взвешивая в руке тетрадь. Наконец-то что-то стоящее. Надо срочно начинать работу.