Черные ходят и выигрывают

Регина смотрела в своё отражение в зеркале. Пальцы замерли, сжимая застёжку серьги, так и не закрыв до конца замок. Она какое-то время стояла, не двигаясь, и вглядывалась в собственные глаза, как будто пыталась там уловить что-то, совершенно неуловимое. Как слово, что вертится на кончике языка, но никак не может быть сформулировано. Из этого состояния её вывел характерный шорох открываемой двери. – Мы не опоздаем, – на одном дыхании, заходя, быстро сказала Эмма. Она была в своём рабочем комбинезоне, сверху донизу перепачканном красками и ещё какой-то, мягко говоря, сомнительной субстанцией вроде глины или алебастра. Регина не смогла сдержать улыбку – Эмма опять встала спозаранку и отправилась работать в мастерскую, не смотря на то, что планы на этот день у них были, мало сказать, грандиозными. – Не могла отдохнуть хотя бы сегодня? – наконец справившись с замком серьги, спросила Регина и принялась за второй. Эмма одним движением приблизилась к ней сзади и, обняв за талию, положила подбородок на плечо, отвечая скорее отражению в зеркале: – Ты же знаешь: если у меня что-то начинает вертеться в голове, то, пока я это не выплесну на холст, от меня пользы, как от козла молока. – От тебя и так не слишком много пользы, – парировала Регина, обернувшись и отстраняясь чуть-чуть, чтобы видеть лицо Эммы, – тем более что ехать нам больше двух тысяч миль. Думаю, это значит, что поведу сегодня я. Усмехнувшись, Эмма подалась немного вперёд, но остановилась, едва касаясь губ Регины: – Никакой пользы, говоришь? – и поцеловала легко и почти невесомо, – Вести, значит, хочешь? Ответ Регины был более чем красноречив. Она, обхватив шею Эммы руками, прильнула к той всем телом и углубила поцелуй, собирая губами то ли мурлыканье, то ли бурчание Эммы, которое уже не было столь важно. Но все попытки взять верх провалились, когда руки Эммы вдруг скользнули вниз, пробегая сначала по спине, затем по ягодицам, по внешней стороне бёдер, сминая ткань и обретая истинную власть над телом Регины. – Не думаю, что нам сейчас стоит… ох, – и эта попытка не увенчалась успехом: Эмма подхватила её и с лёгкостью посадила на туалетный столик, а губы её переместились в то самое место за ухом, где всё отчётливее пульсировала жилка. Эмма знала, что это точка невозврата, и без зазрения совести пользовалась этим. Начался обратный отсчёт. Десять. Руки блуждают по телу, зарываются в волосы, губы шепчут, а дыхание становится чаще. Девять. Волосы – светлые, тёмные – переплелись, а одежда, ненужная чёртова одежда, комкается и стягивается, путаясь в руках, ногах, сама в себе. И слышно только шелест имён. Восемь. Эмма подаётся вперёд, а Регина обхватывает её ногами, прижимая и стремясь прижаться ещё сильнее. Губы Эммы трогают кожу, а достают до души. Руки Эммы, сильные и нежные руки повсюду: гладят ключицы, пробегают по позвоночнику, пальцы очерчивают грудь, слегка сжимают и вновь оставляют, чтобы мгновение спустя вернуться и начать свой танец заново. Семь. Теперь они шумные. Что-то сыпется со столешницы, а их движения теперь более рваные, импульсивные. Регина откидывается назад и натыкается на зеркало затылком. Но сейчас «семь», и она этого не замечает. Она замечает лишь то, как Эмма склоняется к её груди, и чувствует лишь то, как Эмма берёт губами сосок, и ничего не может, кроме как поддаться и прогнуться в спине навстречу. Шесть. И Эмма что-то шепчет, спускаясь ниже к животу, откидывая в сторону полу блузки, что ненужной тряпкой осталась висеть на предплечьях Регины. Но, нет, теперь не её черёд, и Регина слегка отстраняет её, заставляя выпрямиться. Молния комбинезона. «От тебя пахнет… ммм… скипидаром». И вот теперь уже руки Регины под грубой тканью, прижимают к своему животу, к своей груди тёплое трепещущее тело, освобождают из тесного плена. Плечи Эммы поднимаются и опускаются в последнем стремлении запомнить, запечатлеть этот момент в памяти, каждый такой момент. Пять. И она внутри. Кто из них – уже не понять. Это что-то глубокое и очень целое. Цельное. Быстрое и медленное. Горячее и останавливающее кровь в венах. То, что заполняет, но никогда не достигнет краёв. В этот момент они обе бездонные. Ненасытные и вместе с тем совершенно безумные до такой степени, что «четыре», «три» и «два» проносятся несчитанными. И один. Произнесённое только губами. Имя одно. Имя другое. И тихое «ш-ш-ш». И нежное «ты». – Каждый раз я мечтаю это нарисовать... – Что? – Ты бы видела это! Тот самый момент, когда ты кусаешь собственное запястье, чтобы сдержать крик. Я обязательно это нарисую, однажды…

***

– Надо было бы всё же мне сесть за руль, – шутливо произнесла Регина, когда мимо них пронёсся очередной указатель. Половина пути до Цинциннати. Эмма уж точно не «клюёт носом», наоборот, игрива и немного возбуждена. Тягостное, тягучее предчувствие, ощущение некоей утраты, накрывшее её в тот момент, когда она отпускала из объятий Регину там, дома, в спальне, отступило сразу же, как только она в зеркале увидела их отражение. Растрёпанные и раскрасневшиеся. Это не могло не вызвать улыбки, особенно вечно собранная и дисциплинированная Регина, которая в тот момент снимала один чулок с ручки двери в ванную, а другой неловко поддёргивала где-то в районе колена. – Нельзя быть такой упёртой, Регина. Ты уже сегодня попыталась взять всё в свои руки. Что из этого вышло? – Эмма лишь по-доброму усмехнулась. Да, это было рискованно играть с огнём на скоростной магистрали в одной машине с сыном, ей это точно не сойдёт с рук немного позже. – Смирись уже с тем, что я твой герой, хорошо? Регина и правда слегка была задета, она лишь буркнула себе под нос что-то вроде: «Героев не бывает». – Ой, мам, ну не будь занудой, – подал голос Генри. – А ты не вмешивайся во взрослые разговоры, – вступилась Эмма. – Мама сказала, героев не бывает, значит, так тому и быть. – Она говорит, как Бэтмен, мам. – Я не говорила, как Бэтмен. Я имела в виду, что нет никакого смысла в геройстве, все мы многогранны. И однажды любой герой может стать для кого-то злодеем, а злодей – чьим-то героем, – Регина точно не умела долго обижаться, тем более на Генри, если, конечно, вообще умела на него обижаться. – Как вообще злодей может кем-то стать, мам? Его же обязательно в конце либо убьют, либо посадят за решётку, – сейчас Генри даже и не думал подтрунивать, это было его глубокое убеждение. Так уж учат детей в комиксах, и Капитан Америка обязательно в очередной раз спасёт мир. Мимо проносились какие-то редкие строения. Нет, Эмма не гнала, не превышала скорость, но домики были настолько крошечные на фоне бескрайних пахот и полей, а дорога насыпью возвышалась, что выглядело так, как будто они буквально летели над всем этим великолепием. – Ну не знаю, Генри, ты слишком узко смотришь на этот вопрос, правда, – покачала головой Эмма. Этот спор, даже не спор, скорее, насыщенная дискуссия частенько всплывала в их разговорах. – Даже не то чтобы узко, – подхватила Регина, – просто это так обычно преподносится, что злодеи обязательно должны быть расчётливыми, упрямыми, непримиримыми, мстительными. Но это не так. Они же могут быть и дерзкими и в то же время властными. Да, Генри, злодеи, как правило, крайне целеустремлённые. Отвлечёмся от твоих миров будущего и комиксов. Помнишь… Белоснежку? Вот, например, взять ту же Злую Королеву?... Эмме странно вдруг стало слышать эту речь от Регины. Потому что, действительно, раньше подобные разговоры велись исключительно между ней самой и Генри. Это они могли все вечера напролёт играть в приставку или обсуждать очередную серию «Звёздных войн». И Регина никогда в это не вмешивалась, не вставала ни на чью сторону, никогда. Максимум, что она могла сделать, – это разогнать их по разным углам, насупленных и обиженных друг на друга. Сейчас же стало вдруг так важно услышать то, что она на самом деле думает, пусть о сказках, пусть обо всём этом бреде про героев и злодеев. Но в этом её монологе было что-то, что никак не могло вдруг стать неважным. Эмма всего на мгновение повернулась к ней, чтобы взглянуть в её лицо, прочитать во взгляде… – Мам! – Эмма! Это прозвучало одновременно – их испуганные крики. Всё, что успела сделать Эмма после, – повернуться и увидеть летящие на них огромные фары. Действительно, огромные и неумолимые.

***

Регина буквально подпрыгнула на месте, приходя в себя. В очередной раз. Гнев ещё не успел прийти. Гнев на доходягу Жука. В голове ещё крутились остаточные видения: как Эмма, окровавленная с ног до головы Эмма, цепляясь ногтями за асфальт, ползёт к ней; как сама она лежит, недвижимая и как будто сломанная; как её рука, превозмогая боль, тянется и дотягивается до холодных, безжизненных пальчиков Генри. Слёзы Эммы смешиваются с кровью, стекающей со лба, сама же Регина даже не может выдавить из себя ни слезинки. И точно в тот момент, когда она поняла, что не может заплакать только потому, что жизнь из неё ушла аккурат в ту самую секунду, как она коснулась Генри, сознание возвращается окончательно. Но гнев всё равно не приходит, потому что она вдруг вспоминает что-то настолько важное и резко оборачивается на заднее сидение, оборачивается к ней. Эмма больна, и это жутко, жутко страшно. И больна она за них. За неё, Регину. И за Генри. Теперь Регина может заплакать. Теперь её глаза не сковывает стеклянное небытье, и она плачет. Плачет, протягивая руку, и плачет, тут же её отдёргивая. Она не может коснуться, не может взять её лицо в свои ладони, не может вырвать из зажатого кулака клочок бумаги, на котором наверняка написано слово «Помню». Эмма смотрит прямо широко раскрытыми глазами. Смотрит прямо и мимо неё, сквозь неё. Зрачки расширились так, что зеленоватой радужки не видно совсем. Регина оборачивается в направлении её взгляда, уже догадываясь, что увидит. Мимо проносятся какие-то редкие строения. И домики настолько крошечные на фоне бескрайних пахот и полей, а дорога насыпью возвышается, что выглядит это так, как будто они буквально летят над всем этим великолепием. Вот только Жук гонит, выжимая из Мерседес, – а теперь Регина не может назвать свою машину по-другому – выжимая из неё всё. И, естественно, перед ним на приборной доске лежит раскрытая книга с рисунками Генри. И, естественно, она открыта на последнем, на крайнем рисунке, и Регине не надо смотреть, чтобы понять, что там изображено. Губы Жука безмолвно шевелятся, и по ним можно прочитать лишь одно: «Я должен, я должен, я должен», а взгляд не выразительнее, чем у Эммы. Возможно, в другой ситуации, Регина бы ужаснулась и выбрала бы снова закрыть глаза, отключиться или забыться хотя бы на пару минут. Но осознание буравит подкорку. Она смотрит на взъерошенного парнишку, который убедил себя, что является творцом их судьбы. Их с Эммой. – Останови машину, – говорит она сухим голосом. – Я должен это сделать, – заезженной пластинкой повторяет Жук, взгляд его становится ещё безумнее, а руки крепче сжимают руль. Но Регина понимает, что ему это не поможет: она умеет быть сильной, когда это нужно. А сейчас это просто необходимо. Она делает резкий бросок вперёд через него, заранее зная каждое своё движение. Всё же Мерседес она знает лучше, чем он. Ремень неисправен, хоть Жук на него и не особо рассчитывает, но тем не менее он на секунду отвлекается на её выпад и не успевает даже понять, как ей удалось в одно мгновение и толкнуть его, и открыть дверь. Не понимает даже тогда, когда, уже перестав кувыркаться на обочине, поднимается и пытается бежать за умчавшейся машиной. Регина оборачивается ещё раз и, понимая, что ничего этим не добьётся, ещё раз протягивает руку, чтобы коснуться Эммы. – Люблю тебя, – она выворачивает руль до упора вправо, когда её пальцы ложатся на запястье Эммы и… чувствуют. – Регина? – сердце взрывается мириадами крошечных кусочков, когда она чувствует ответное пожатие за тысячную миллисекунду до того, как Мерседес сорвётся в последнее пике в её жизни. И Регина никогда не увидит ничего, кроме глаз. Наконец зелёных и светлых, без проблеска безумия и боли...