Неучтённый волк

Стайлз слышит, как его трахея пропускает воздух внутрь давящими глотками, с хрипом и присвистом. Его ощутимо трясёт – Неметон липнет к коже своим магическим холодом, царапает, раздирает, рвётся в горячее живое нутро. Стайлз может изучать анатомию по тому, как враждебное и безличное ткань за тканью, орган за органом захватывает его тело. Никакого света фар в конце чего бы то ни было на этот раз, только они вдвоём, только хардкор. Стайлз кричит, пока не теряет голосовые связки. Не то чтобы у него был шанс их не потерять. Он хочет выблевать из себя тишину, хочет кричать ещё, но не может – его не осталось. Ему темно, и единственное сердце в зоне слышимости – его собственное. Дерек отчётливо понимает, что зона слышимости непозволительно сократилась, но всё ещё хочет верить, что способен распознать появление нежданного гостя. Вера неслабо подводит: когти в деле Кейт Арджент ещё не гарант успеха, так что она на пороге. Она и её безумное желание развлечься. Она раскладывает Дерека на столе и вскрывает, как хрюшку: трещит грудная клетка, остро отзываются на луну из окна молочные обломки костей. В лофте, во всём огромном его здании пусто, только они с Кейт, только хардкор. Кейт балуется, протыкая по очереди всё, что не скучное мясо, купает руки в его крови. Дерек не может ни сопротивляться, ни утонуть в благословенной тьме забвения. Стайлз видит, как привлекательные линии на лице мисс Блейк складываются в уродливую абстракцию Дарака. Блядь, это тошнотворно. Стайлз хочет развидеть карту шрамов, прошивающих острова нарочито выпуклых участков сохранившейся кожи. Хочет развидеть – и не может оторвать взгляд. Блядь, у неё и руки такие, и наверняка всё тело. Мгновение, когда она вынуждена показать себя, в его временной линии почему-то растягивается до невозможного, и он видит всё до последней уходящей под рукава биозаплатки – огрубевшего, будто натёртого воском лоскута кожи. Его гиперактивный мозг непроизвольно примеряет эти заплатки на отца. На тяжёлое, холодное, бездыханное тело отца, потому что шериф не друид и в нём нет магии, которая могла бы его вытащить с того света. Этой картинкой Стайлз снова и снова сам себе перекрывает кислород. На коже человека напротив него вода, и пот, и кровь. На руках Дерека всё то же самое, но он не смотрит на свои руки, не тогда, когда его когти до упора вжаты в тело Бойда. Он не может даже пошевелить руками: чувствует давление смыкающейся вокруг когтей плоти, и не может заставить себя пошевелиться. Только дышит прерывисто и взглядом пытается удержать Бойда, всё больше теряясь, когда понимает, что его зрачки неумолимо разрастаются в чёрные дыры. Разрослись. Поглотили всё, что там было живое. Теперь его колотит дрожь. Дрожь не прекращается как будто никогда. Даже изнутри он чувствует мигающий свет больничных авариек на себе: тьма сменяется короткой вспышкой обжигающего света снова и снова, и это всё не его, это Ногитсуне холодно и сдержанно правит его походку, разворот плеч и наклон головы. Что останется в этом теле от него, когда он вырвется, – Стайлз не знает. Стайлз бьётся и мечется там, рычит, сбивая и костяшки, и ладони, и локти, пока снаружи бьются и мечутся люди, не умеющие увернуться от удара мечом, падающие в чёрные лужи собственной крови, в чёрные провалы дверных проёмов без дверей, падающие везде вокруг него. Стайлз заперт и никак не может выйти – вокруг него нет стен, нет дверей. Холод пробирает его до костей. Холод скручивает самое нутро, когда носки ботинок, колени и ладони месят хлопья чёрной сажи и пепла. Дерек клонится ниже, лбом в скрещенные запястья, почти зарываясь в пепел. Вокруг него тьма, и тишина, и холод – и это его рук дело, тех рук, что всегда чувствуют скрипящее крошево огарков. Дерек ведёт запорошенным взглядом вокруг, снова и снова ведёт. Стайлз научил его считать пальцы в своё время, а ещё научил искать двери, там выход – либо в новый кошмар, либо в спасительную реальность. В его сгоревшем доме не осталось ни одной двери, всё искорёженные чёрные остовы – и только. Нет дверей.