Тонкий лед

Люди, своим криком вызвавшие горный обвал - так себя ощущали себя братья Баильшмидты, пока очередной кусок былых империй в слепой агонии размазывал их о гальку. Больно, но не смертельно. Гораздо хуже было осознавать, что все эти великие империи рухнули по их вине. До боли прекрасный крах. Гилберт харкнул кровью в белоснежный платок и нетвёрдой рукой подписал мирный договор. Другой рукой он сжимал под столом безучастно лежащие пальцы брата. Чуть шевельнувшиеся фаланги в ответ: "Всё нормально, успокойся". Мягкое пожатие: "Я рад". Он? Они? расписывались в собственной смерти тоже. И в собственном возрождении. Гилберт упрямо поднял голову и обвел всех присутствующих глазами. Союзники России, со-юз-ни-ки, боже... - Гилберт, ты как будто не собственную капитуляцию подписываешь, а в бордель после очередного похода пришёл. "Ути-пути, недовольный Франциск показал свой раздвоенный язычок. Дай-ка угадаю, несварение желудка от лягушек?" Конечно же Гилберт смолчал, но улыбку убирать не собирался. Пусть позавидует, сам-то Франция с каким моляще-просящим лицом подписывал свой мир с остальными. "Обидно, да, что мне, мне! Пруссии, простил долг враг, и я буду мучиться на одну сотую меньше? Обидно, не спорю. Я бы и сам бесился, как проклятый." Давай, деточка, покажи своё незалакированное и неприпудренное нутро. Пруссия нечаянно поймал ответный задумчивый взгляд России. Вся радостная злость спала разом, накинув на голову пыльную сеть сожаления. Ногти впились в чужие подушечки пальцев. В ответ - то же самое: "Успокойся. Быстро". Приказ, и Гилберт подчиняется. Он хороший солдат, даже слишком хороший. Он знает, что бунт - плохо. Он знает, что подчиняться - хорошо. Гилберт ещё раз испачкал платок кровяной слюной и шепнул на ухо брату, чтобы уходил без него. Страны Антанты демонстративно воротили носы от братьев, и Людвигу было слегка не по себе, когда Пруссия удалился с Россией "отдавать почести", как выразился Франция. Немец за брата боялся даже больше. Как оказалось, не зря. Совершенно невменяемый, с перемолотыми в кашу, итак наполовину сломанными до этого, ребрами, ковыляя на заживающих ногах, он, почему-то пешком, ввалился в комнаты Людвига и, неясно прохрипев что-то, свалился на пол через день после подписания договора. И сам не в лучшей форме, Людвиг всё-таки нашёл в себе силы оттащить брата на кровать и вырубить, чтоб не мучился. Тем более так тело быстрее заживает. Этот инцидент был забыт на несколько лет, Пруссия подогревал интерес брата резко негативными отзывами об Иване, как о человеке, и его стране в целом. Гилберт, как никто другой, знал, сколь долго брат может выжидать и тянул время. Германия стояла на перепутье и в один из вечеров, пропитанных ощущением неопределённости и перемен, он решился. Людвиг читал в кресле перед сохранившимся с чёрти-каких времён камином, чёрным обожжённым пятном посреди светлой обстановки, по старой привычке. Гилберт опустился в кресло рядом и без перехода бросил, закусив пересохшую губу: - Тогда это сделал со мной Россия. - Ты заслужил, - Людвиг перелистнул страницу. Его высочество Самоконтроль и Безразличие. - Ты видел, чтобы я лизал кому-нибудь ботинки, пытаясь извиниться? - Нет. - А он - да. Людвиг отложил книгу. Любопытство внутри него облизнулось. - За сутки можно пройти весь ад и меня через него любезно провели. Знаешь, каково, когда тебя опускает человек, которого ты любишь? - Любишь или любил? - с нажимом на последние слоги. Людвиг посерьёзнел: брат трясся над своей гордостью пуще жизни и просто не мог поступиться ею ради чувств. Если да, то Баильшмидт-младший совершенно не знал человека с которым жил. - Теперь? - Гилберт хохотнул, - Последнее перерождение для него было кардинальным. Я готов был жертвовать собою ради России-человека, но не ради человека-СССР. Моя честь растоптана, и ты знаешь, к чему я веду? Людвиг нахмурился. О, это было слишком просто. Он ведь ничего совершенно не помнил о всех тех неудачных походах его предшественников. И он был умным братом, хорошим братом. Таким же несносным воякой с недолюбленным ребёнком внутри. - Моя честь - твоя честь, - немец поднялся на ноги и протянул руку брату, - значит, война? - О да, Люд. Наша война. *** Иван с непроницаемым лицом стоял у кровати сестры. Ублюдок. Ублюдок Гилберт. "Я бы... хотел выдрать все его поганые кишки." Наташа, сипло глотая воздух, тянулась к брату, к его одежде, пытаясь уцепиться хоть за что-нибудь реальное. Душой она была у себя, сгорала, подрывалась, умирала вместе со своими солдатами. Сотнями, тысячами смертей. Выражение "лечь костьми" приобрело прямое значение. Выложить черепами дорогу в ад, но задержать. Приказ исполнен в точности, товарищ главнокомандующий. Будут ещё указания? Кровь сочилась из-под обломанных ногтей, ей было больно, но по-настоящему страдала не она. Каждая фантомная рана на их телах - рана на теле Союза. Поэтому, наверное, никто здесь не жалел себя, понимая, что жалеть будет уже некого, когда в агонии забьется Иван. Негласный глава глядел хмуро, но держался. Он считал своим долгом выходить каждого от ран до конца, хоть и сам переносил все их дикие боли одновременно, терпел, терпел, терпел. И с ужасом наблюдал, как расползается, разъедается чужими страданиями кожа на руках. Каждый божий день всё выше и выше, по кисти, по локоть. Он натягивал перчатки, оттирал кровяные разводы со стен и раковин, и смотрел вслед убегающим к себе, к своим, сразу после того, как отойдут немного, с ранами на груди и плохо пригнанными повязками странам. Так и должно быть. Он - всего лишь хранитель их дома. Россия не бездельничал, ни в коем случае. На войне никто не задавал вопросов: выжил и выжил, быстро притащил и притащил бойца. Никто не спрашивал откуда боеприпасы, винтовки, от чего такие шрамы. Все просто делали то, что должны были. Защищали Родину. Его. Россия встретил однажды братьев, курящих совсем рядом - могли услышать его дыхание. Слаженно, как четырёхрукое чудовище: зажечь, прикурить, спрятать, выдохнуть дым. Где-то на краткий миг оттеснили немцев, Россия улыбнулся. Людвиг пролаял ругательство и приложил руку к виску. Тонкую холёную руку с бледной кожей и голубыми прожилками. Улыбка на усталом лице Союза стала шире. Гилберт хрипло рассмеялся и тоже выругался. Просто так. Будто ему нравилось пачкать свой чистый арийский рот такими словечками. Единственное напоминание, что всё-таки они разные части единого целого. Ваня мог разглядеть, казалось, каждую пору на их лицах. Опасно, чертовски опасно. Он, неожиданно даже для самого себя, в порыве безрассудной смелости (скорее сдали нервы), вышагнул из-за зелёной преграды, шумно, не обращая внимания на застрявшие в волосах веточки и кору за шиворотом, и спросил, всё так же неприятно улыбаясь: - Прикурить не дадите? Два чётких выстрела в ответ - две дырочки, разлетом в сантиметр. Союз? Россия? согнулся, как от удара в живот, но тут же выпрямился. Не обращая внимания на расползающуюся вязкую кровь, протянул свою солдатскую, грубую самокрутку и прикурил от тлеющего в такт чужому дыханию огонька на конце белой сигареты Гилберта. Опасно, чертовски опасно. Перчатка пропиталась сукровицей и отлипла с кусками образовавшихся корочек, когда Россия поднёс набитую дешёвым ядом трубочку к лицу и быстро, одним вдохом, вытянул серую сигаретную душу, сразу до конца. Молчание. Гилберт издевательски протянул, отлично скрывая свой шок: - Что, Люд, не помогла таблетка от головы? - и кивнул на красное пятно на форме Ивана. Людвиг хмуро промолчал, вдавливая висок себе в мозги. Ваня рассмеялся, щелчком откинул окурок и пообещал, прежде чем исчезнуть, что тоже однажды даст им прикурить. - И что это было? - Не знаю, - Людвиг пожал плечами, - русский каламбур. Определённо. *** Гилберт никогда не сомневался в Людвиге. Впрочем, как вообще можно сомневаться в части себя? Гил абсолютно точно знал, что брат найдет им союзников, абсолютно точно знал, что эта война выльется в миллионы человеческих потерь, и знал, как на самом деле чувствует эту войну Людвиг. Впервые в жизни - четко и ясно. Япония, итальяшка - для них всё по-старому, а вот они... Вынужденные думать за всех, вынужденные управлять и быть всеми землями, людьми, армией, братья вышли на новый уровень восприятия, современную войну. Да, чёрт подери, они на вершине мира! А всё ради чего? Чтобы побольнее расшибиться. "Да, Людвиг, я жутко сожалею, - думал Гил, - но нас ведь просто сшили без нашего ведома. Впрочем, ты бы все равно был рядом, преданный мой братишка. Преданнный в обоих смыслах. Ты ведь уже увидел, куда несёт нас машина милитаризма, прямо в пропасть, в ад, и пытаешься свернуть с этой дороги, выкручивая оторванный руль. Я тоже всё это вижу, мало того, именно я это затеял. Мне чертовски жаль тебя, Людвиг, но я хочу наиграться перед смертью во все доступные мне игрушки." Гилберт всеми своими силами поддерживал безупречный образ, подавая Людвигу пример. Даже когда красная армия сломила сопротивление братьев. Даже когда пал Третий Рейх. Жгучий стыд пополам с безграничным облегчением затопил его душу, когда над Рейхстагом подняли чужой кровавый флаг. Брат рядом застонал, в его руке треснул бинокль, жалобно напоследок всхлипнув. Было чертовски холодно, такого холодного майского дня ещё никто не помнил. Ветер сюрреалистически красиво и медленно трепал тяжёлое красное полотно, плащи и волосы, и на мгновение Берлин вымер. Беззвучные крики и стоны, и слезы, и радость, и злость мгновенным всплеском заставили зрение Пруссии обостриться до ястребиного, и он прекрасно разглядел всё произошедшее и так, без бинокля. На широком балконе стало неестественно тесно, вообще весь мир скрючился до размеров ключного брелока, висевшего на ключах от кабинета фюрера, а потом развернулся, взорвался до обычных размеров, сделав братьев-властелинов снова маленькими клочками карты. Гилберт, как и Людвиг, невольно вцепился в кованые перила, отделявшие их от развороченной бомбёжками пропасти в несколько этажей, показавшейся путём прямиком в ад. - Напоил его?.. Господи, ты лучше меня знаешь, что и как я подлил нашему Дольфи* в утренний кофе. - Да. - Мы в основательном дерьме. И особенно я, и как же я этому факту рад. Боже-в-которого-я-не-верю, наконец-то я умру. - Ага. - Чёрт, Гил, я.. Сожалеешь о незащищённой моей чести и так далее. Проехали, господа актёры сыграли, как по нотам. - Заткнись лучше. От каждого звука херово. И пошли, скоро здесь везде будут бравые советские комрады. Перешагивая труп Гитлера, альбинос всё-таки не удержался и мысленно его поблагодарил. Для человека стать олицетворением страны, для слабого смертного человечка - большая ответственность и не всегда посильная ноша. Тем более этот парень хорошо послужил его планам. Точнее, стал идеальным инструментом для их выполнения. Гилберт всеми силами держал этот свой образцово-примерный образ, но ему постоянно казалось, что маска сползает, и его проступающая жажда и одновременно боязнь смерти видна всем и каждому. Поэтому он заставил не дрожать руку с этой чёртовой золотой перьевой ручкой. Багровый туман расползался вокруг, перемолотые внутренности (во всяком случае так казалось) отдавали колкой болью. Рука не дрожала, была твёрдой. Возможно, даже слишком, потому что Гилберт ручку эту сломал, оставив жирный неровный росчерк на таком важном, белом до рези в глазах документе. Ха-ха, он же всегда любил вот так вот портачить на беленьком и чистеньком. Любит или любил? Вот, как говорится, в чём вопрос. Заменили ручку и подсунули другой документ. Точнее, подсунул. Брагинский. Отпечатки его пальцев, остаточного тепла перчаток, горели на бумаге для воспалённого сознания, как добыча для змеи, жгли тут же задрожавшие пальцы до облезающей кожи. Буквы плясали и корчились от боли, и Гилберт попросил тихим осипшим голосом, оттолкнув документ по полированному столу к силуэту Союза: - Зачитайте, пожалуйста. Брат рядом вздрогнул. Он-то всё видел. Вся боль и агония разложения досталась умирающей части страны, и для него всё обошлось вполне сносно. А Гилберт, кажется, начал терять зрение. - Гилберт, помнишь, мы повздорили на берегу озера? Кажется, 1382-ой.** Тот с ужасом кивнул. - Так вот, я выиграл. Листок заскользил по натёртому лаку обратно. Более мать-его-крупного-проигрыша Гилберт Баильшмидт, ныне Калининградская область, ещё не претерпевал. *** Гилберт боялся. Никогда жизни он ещё не испытывал такого ужаса. Хотелось скулить и царапаться в стену или дверь, чтобы его только не держали здесь, в одной комнате с Ваней. Почему, чёрт подери, его не пришибли сразу? Почему отправили к тому, ради которого всё и затевалось? Ради которого он хотел умереть, чтобы больше НИКОГДА не попадаться ему на глаза, и вот теперь сидит и ест у него дома. У того, кого сам же морил голодом. Остывающая еда стояла перед ним, страны Союза с аппетитом уминали свои порции, но разговоров не было. Присутствие экс-Пруссии сводило привычное общение, как судил Гилберт по их переглядываниям, на нет. Иван вяло ковырялся в своей тарелке, отложил ложку. Встал и сказал Гилберту: - Жду в своём кабинете. "Наверное, - подумал Гилберт, побледнев ещё сильнее обычного, - тут принято так запросто ходить к нему в кабинет." Или же там его наконец прикончат, что вполне себе логично. Но никто его убивать, как оказалось не собирался. Просто спросили: зачем? А Гилберт твёрдо решил унести это с собой в могилу. Поэтому, когда на следующий день его спросили то же самое, он обнаружил в себе силы не дрожать. И с каждым навязчивым "почему?" всё больше превращался в того навязчивого кусачего Гилберта, которым был раньше. И чувствовал, как умирает с каждым этим вопросом. Видимо, сила черпалась напрямую из оставшегося ему времени. Всё равно он с удивлением и недоумением принял тот факт, что однажды не смог встать с кровати. А потом заорал. Страшно, в первый и последний раз в жизни осознанно. - Не входите сюда. Вообще никто. Поняли? - Россия, сгорбившись, стоял у двери. Никто не стал возражать. Возражать смерти Пруссии вообще, наверное, мало кто когда хотел. Он умирал медленно, но быстрее, чем раньше. Каждый день на век или чуть больше. Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Секунда для человека, а для страны? Сегодня он обратился к Ване на старогерманском. Немецкий он уже забыл. Сегодня он сказал, что зря был таким гордецом. Сегодня он закашлялся и попросил попить. Сегодня он признался, что голубые глаза Руси были похожи на небо, что он видел впервые. На древнегерманском. А сегодня он просто молча лежал и смотрел в потолок. Гилберт скончался к полудню. Ваня притворил дверь и прошел на кухню. Для всех время не меняло свой ход, а Россия чувствовал, что эти несколько дней заставили его состариться на несколько десятилетий. Он впервые видел, как умирает страна, не в бою, когда бьется в адской агонии и есть еще надежда выжить, а так, безнадёжно и светло, с привкусом карамели, которой кормит детишек убийца. Немой вопрос повис в воздухе, головы стран Союза обратились к нему. Россия прикрыл глаза и наконец ответил: - Пруссия умер. Совсем. Известие прошлось выдохом облегчения по губам сидящих. Да, теперь точно всё. Теперь только ждать, что выйдет.