Тонкий лед

Гилберт потянулся, разминая затекшие от сна в неудобной позе мышцы. Пора бросать эту дурную привычку спать в кресле. "Ах да, совсем забыл, я обещаю себе это уже пятый год. С понедельника начинаю новую жизнь, а, Гилберт?" Сегодня действительно начиналась, можно сказать, новая жизнь. Вчера был подписан документ о создании Северогерманского союза, и если это не поможет брату, то он труп. Гилберт часто думал, что сам пустит ему пулю в лоб. Аккуратно, быстро, и можно отвернуться. В этом-то и прелесть всех этих ружей и пистолетов - убиваешь не ты, а оружие. Ничего личного. Просто неудачно дрогнул палец. Сколько раз за эти пять лет он приставлял к чужому виску пистолет, он уже не помнил. Наверное, столько же раз, сколько и потягивался. А потом к своему виску. И умножить на 1825 дней. - Ну, и как тебя зовут? - Гилберт по-хозяйски уселся на чужие бедра, уткнув дуло Людвигу? в лоб. На этот раз пистолет был офицерским, сделанным на заказ. Ох и потратился на него Пруссия в своё своё время. Самое то, чтобы окончательно прикончить империю. Извращённое удовольствие, менять инструмент братоубийства, зная, что в конце концов просто отдашь его куда-нибудь... в госпиталь. - Людвиг. Людвиг Баильшмидт. Альбинос криво ухмыльнулся. - А я тебе?.. - Брат. Гилберт Баильшмидт. - Помнишь что-нибудь ещё? - Ты застёгивал мне рубашки. - А ещё? - Пытался убить. - Неплохо. Ну что, поздравляю, Германия. Гер-ма-ни-я, - Гилберт смаковал слово на вкус, - Германия. Встань. Резкий, как щелчок хлыста, приказ. Пруссия соскочил с брата. Тот послушно слез с кровати и выпрямился под испытующим взглядом альбиноса. - На колени. Послушно, так и не исчезнувшей из его глаз незамутнённости мыслью, он уставился снизу вверх на старшего теперь брата. Да что там, создателя. "Бога?" Гилберт, как щенка, потрепал его за волосы, довольно улыбаясь. "Какое послушание, однако. Хороший песик. Мой песик.". Он наклонился одним только телом, неожиданно жестко притянул чужую блондинистую голову за отросшие лохмы вверх и неаккуратно, развязно, широко поцеловал Людвига, специально, чтобы губы распухли, а с сухого, треснувшего уголка губ спустилась ниточка слюны. Чтобы убедиться, что того, настоящего, первого Людвига больше нет и никогда не будет, что остался только Людвиг-два, совершенно иной, которого ещё предстоит создать окончательно. По образу и подобию своему? Или выбрать кого-нибудь другого? "Эй, братец... а я скучал. Жалко, ты не помнишь, сколько раз прислуга оттирала мои мозги со стен". Людвиг стал его послушной тенью. Гилберт хотел совсем не этого, но, как ни старался, не мог вдохнуть в глаза брата жизнь. Он весь состоял из лент меланхолии, боли своей и Гилберта, а остовом ему служил чёткий, несгибаемый порядок. Пруссия действительно постарался вложить в него лучшее, что сам имел. Остальное пришлось пустить на самотёк. - Гилберт, скажи, а что такое друг? - Пруссия тупо уставился в пол. Вопрос на миллион, да, вояка. Что это значит - иметь друзей? - Не знаю, - он решил быть честным. За брата он не беспокоился, слишком уж доходчиво объяснила ему реальность, кому стоит доверять, а кому нет. - Италия так много улыбается, когда говорит, что хочет подружиться. Так разве можно? - Я не знаю. - Ты умеешь только убивать? Гилберт промолчал. - Ясно. Маленький итальяшка умудрился заполнить собой брешь в однобокой душе Людвига. Гилберт впервые в своей жизни испытал укол ревности, хотя тут же его и задушил. Решил пустить всё на самотёк - плати по счетам. Он потёр переносицу. Чёрт подери, с этим вселенским равнодушием надо что-то делать, иначе он всё-таки начнет ту самую войну, о которой говорил Ваня. Чтобы кончить, как Франциск? Нет уж, спасибо. Хотя шансов уже нет. *** Россия отходил медленно. Шутка ли - в то время свалиться с ног, почти что в кому, когда врачи уже клали в гроб. Император уже не поверил своему счастью, когда выходить его, так сказать, первейшего питомца, вызвался Пруссия. Насколько он знал, с этим парнем у Ивана были отношения особые. Например, он и раньше давался перевязываться и лечиться только альбиносу. Да-да, Александр читал дневники предшественников. Потому и вверил Ивана на время именно в его руки. Гилберт осторожно осматривал Ваню, подмечая всё незаживающий шрам на груди и необычайную холодность его рук. Если бы не непрекращающаяся сочащаяся который день кровь, вполне себе мирный трупик. Альбиноса передёрнуло. Слишком много полумертвых одновременно в его жизни. Ничем особенно помочь Гилберт не мог, только ждать, пока Ваня самовосстановится, и успокаивать правителя. Но время, проведённое с Ваней, таким беззащитным и... Гилберт одернул себя. Он просто помогает другу. Другу, ага. О чём там спрашивал Герм? Россию лихорадило, росло новое сердце. Он постоянно задыхался, совершенно не двигаясь, не хватало сил. Всё, что мог Гилберт - это молиться и всеми силами пытаться его согреть. Так ему становилось легче. Иван сильный, очень сильный, Гилберт убедился в этом своими глазами. Он просидел вот так с ним недолго, чуть меньше месяца. Счастливое и несчастное время одновременно пролетело как одна секунда, смялось с хрустом в руках отвратительно сырого и промозглого дня, когда Гилберт, проснувшись, не обнаружил Россию рядом с собой в постели. - Расслабься, Гилберт. Я уже в полном порядке. Альбинос поморщился. Он надеялся, что успеет смыться прежде, чем Россия проснётся. Раньше этот фокус проходил. - Я просил тебя не приближаться ко мне. - Ага, - Гилберт бездумно смял простынь в кулаке и отпустил сморщенную ткань. Ладно. Это того стоило. - Ты догадываешься, почему? - Не-а. Спросил бы что-нибудь полегче. - Впрочем, ничего неожиданного, - Ваня пожал плечами, не стесняясь своей наготы и шарящего чужого взгляда. Гилберт съёжился в полуразвалившуюся позу эмбриона, скосив глаза на стоящего напротив окна Россию. Думать не хотелось совершенно. Просто хотелось, чтобы такие минуты длились вечно. - Вояка. Прямо как клеймо. Уже даже гордость не прошибала. - Ладно, в думанье я тоже не силён, поэтому спиши всё на то, что я не знал, как тебя отблагодарить. Или на адреналин. Пруссия в отупляюще-томном мареве сонного позднего утра, медленно приподнялся на локте навстречу так же медленно подошедшему Ивану. Мозги Гилберта списывали всё происходящее на воспалённый бред, пока Ваня осторожно не притянул его к себе поближе. Воина. Как статуэтку. Бред какой-то. И тут же зашипел от укуса в основание шеи. Ваня провёл кончиками отросших за месяц ногтей по его голой спине и потерся носом об его щеку, когда Пруссия выгнулся и свёл лопатки от такого простейшего действия, но не оттолкнул. Ни в коем случае. - Неужели наш весь такой великий Гилберт боится щекотки? - С-з-заткнись. Если хочешь знатно надо мной поиздеваться, то это лучший ход. Ну, давай. Я не буду сопротивляться. - Вояка, - тепло и горько. Чёртово пожизненное клеймо. - Ты же знаешь, лучше до последнего не верить во взаимность. - Не верь. - Ну уж нет, раз ты начал... - Гилберт, нам нельзя. Я поддержал сербов. - Что?! Ты... Ваня с горьким смехом прижал Гила к себе ещё сильнее: - Нам до безумия ещё сколько? Посидим вот так? Гилберт в ответ обнял Россию: - До безумия ноль секунд, Вань. Ноль людских чёртовых секунд. *** Гилберт всё думал, что сможет оживить его брата, кроме итальяшки Варгаса. Оказалось, война. Она стала его настоящей страстью, и Германская Империя - в лице братьев Баильшмидтов - впервые почувствовала полное единение и родство. Гилберт железной опытной рукой наставлял брата, Людвиг с псиным усердием, до тошноты точно подчинялся. Гилберт, хоть и был ведущим в войне, не мог не уступать в восхищении брату, становившемуся совершенным в его глазах. Идеально отлаженная машина со сталью вместо мускулов, стремящаяся к непререкаемой цели. Голодный до власти аппарат, оживший, но уже бездушный. Брат, которым Гилберт гордился. Жестокая ошибка. Ошибка номер... наверное, тысяча. Нереальность протекшего в лихорадке боя времени слетела, как шоры, с глаз. Ещё никогда Гилберт не подходил так близко к своей фактической смерти. Абсолютной, не замутнённой размытым стеклом "когда-нибудь", а чёткой, тёмной, колючей. Он всю жизнь стремился к ней, поднимал себя из пепла, чтобы быстрее снова умереть. Его устами говорил Ницше: "Если долго вглядываться в бездну, бездна начинает вглядываться в тебя". Бездна смотрела без глаз, звонкая, пустая, острая... Всё то время, пока он не видел Ивана. Жизнь как-то приобретала смысл, ну хотя бы следить, как он улыбается, или говорит, или холит своей тяжёлой рукой гилбертова коня. Пруссия всегда ему проигрывал. Стоило только увидеть полный горя и ненависти взгляд России, подавляемый с великим усилием, чтобы улыбнуться и с бешено колотящимся сердцем обнять, и Гилберт таял. Да, он был горд за себя и за свою войну, но это не мешало ему всё так же спокойно пользоваться чужим гостеприимством. Воюют между собой люди, страны просто сходят с ума. Он не замечал под разваливающейся маской прилипнувшей улыбки самого Ваню, его приближающийся крах и раскол на его сердце и всё пытался через войну доказать, что он достоин. Быть подражателем предыдущих. Быть идиотом, запершим Россию в клетку собственного величия. Быть ненавидимым. Он доказывал раз за разом, пугая своим видом его сестёр, приехавших по случаю войны. Чем могли они помочь? Ольга была всё так же далека от мира, а Наталья, всё ещё снедаемая стыдом за события четырёхсотлетней давности, была готова на всё что угодно, но видела, что брату мешает какая-то глупая привязанность, и не смела рушить её, потому как свою она давно и глупо оборвала сама. Россия не говорил ей о том, что не доверяет или не хочет видеть, встретил снова ласково, но Беларусь сама себе создала груз вины, что тащился за ней с самого детства, и никак не хотела его сбросить. "- Я заметил, ты снова выходил вместе со своими. Вань, это глупо. Ты ведь знаешь, что тоже имеешь обратную связь. - Один в поле не воин, да? - Россия беспомощно улыбнулся. - Но попытаться ведь стоит? - Конечно стоит. Ты в конце концов же всех победишь. Ты же сильный, Вань." Россия кивал, в ужасе кривя рот тёплой улыбкой. Гилберт ослеп уже давно и даже не заметил бы наверное, если бы этого нервного оскала и не было вовсе, но это помогало держаться. Он же сильный. Он же не расколется. И не расскажет Гилберту, почему всё ещё пускает его на порог. Российская империя? Россия? выстрелил в императора собственноручно. Равносильно было только снести себе череп. Руки тряслись как проклятые, попал сначала в плечо. Уже после, когда осталась только кровяная морось на стенах да звон в ушах от резкой полной тишины, он с тяжёлым сердцем опустился на колени перед мёртвым человеком и закрыл ему ладонью веки. Оправдание? Захотелось чего-нибудь новенького. Развеяться, ха-ха.