Разговоры наедине

В Дозоре о его прошлом почти не говорят, но много шепчутся. Очень много шепчутся, Джон знает, пусть каждый шепот и неизменно стихает при появлении лорда-командующего. Лорд Сноу - и "Сноу" звучит обезличенно-пусто, в "Сноу" слышится "тот, кто никогда не стал бы Старком". Слышится только одному Джону или, может, о том тоже толкуют, когда его нет поблизости. "Сноу", зовет ворон старого Мормонта. Джону не нравятся эти шепоты за спиной, он морщится, как от ноющей раны, и думает, что лучше бы их высказывали ему в лицо. Так было бы честнее. Справедливее. Правильнее. О прошлом Атласа говорят много и столько же шутят, окликая в трапезной "эй, староместская шлюшка!", насмехаясь во дворе для тренировок. Чем дольше проводит он времени в Дозоре, тем безобиднее, дружелюбнее становятся шутки, но все равно не исчезают вовсе. Мужеложцев здесь давно не было - как и бастардов лорда Старка, впрочем. Наверное, это придает их положениям сходство, сомнительное, но все же достаточное на Стене и достаточное, чтобы смягчать голос, показывая стюарду, как правильно держать арбалет. А потом - не отстраняться, когда тонкие теплые руки обвиваются вокруг стана - прижимая, не удерживая, оставляя возможность в любой момент стряхнуть их. Джон думает о том, что было бы правильнее сейчас, и не находит ответа. Скорее всего его и нет, и Сноу закрывает глаза, обнимая в ответ, подставляясь под поцелуи, быстро и предсказуемо становящиеся жадными. О прошлом Атласа понемногу перестают говорить, устают от пережевывания одного и того же. Он тускнеет как тема для разговоров, а насмешливое прозвище всплывает как нечто само собой разумеющееся, утерявшее свое оскорбительное значение давно. Атлас встречает его обезоруживающей, но молчаливой улыбкой, и только один человек продолжает передергиваться от "староместской шлюшки". - Тебе это все не нравится, не так ли? - однажды решается все же заговорить Атлас. Не уточняя, что именно "это", но Джон и так прекрасно знает, понимает с полуслова, и потому хмурится, давая понять, что не настроен обсуждать тему его прошлого. Атлас пытался помянуть ее и раньше - Джон затыкал его тем или иным способом, и в конце концов оба забывали о болезненной теме. Но тогда Сноу - мельком, вскользь, избегая прямого ответа - дает Атласу понять, что староместское прошлое не имеет для него значения. Он полагает это правильным, а правда в том, что каждое событие, происходившее с Атласом до Стены, имеет огромное значение. Достаточно, чтобы Джон мрачнел в мгновение ока от одной только попытки представить, что скрывает завеса. Внутри он знал, как справедливо поступать с такими, как Атлас. А еще знал, как справедливо поступать с самим Атласом. И два этих абсолютно отличных друг от друга знания грозили однажды порвать его подобно клыкам лютоволка. Изначально он желает похоронить Старомест - "он неважен, абсолютно неважен", шепчет Атлас, спешно, будто боится, что Джон может передумать - как можно глубже и дальше, там же, где похоронил собственный Винтерфелл и звание бастарда. Надеялся, что похоронил. Но потом Атлас прогибался в пояснице, и ослепительно вспыхивала мысль - перед сколькими мужчинами, южными лордами или пропахшими дешевым элем рабочими или загорелыми моряками прогибался он точно так же? Скольких притягивал к себе, обхватив вокруг шеи липкими, вспотевшими руками? И Джон останавливается, замирает, пока не услышит обеспокоенный оклик Атласа "в чем дело?", не сбросит наваждение. Оно вернется снова - позже - но бесспорно вернется с тем завидным постоянством, которое вряд ли обнаружишь в староместских шлюхах. Вернется запахом благовоний. От волос Атласа пахнет чем-то пряным, томным, щекочущим, Джон пропускает пряди сквозь пальцы, а пальцы другого, прошлого, староместского Атласа зажигают благовония в борделе. Это должно маскировать грех, пахнущий грязно, удушливо, скверно, но только сильнее обнажает его. Атлас разжигает грех. Джон поддается греху. И отчего-то это не кажется неправильным - только раздражает, выводит из себя знание, что к его стюарду прикасались другие мужчины. О прошлом Атласа говорят столь беззастенчиво, что лорд-командующий в конце концов предпочитает спросить самого стюарда об этом. - Тогда на юге... ты обслуживал только мужчин? - Джон старается, чтобы голос не дрожал так предательски, однако беспристрастности стоило бы учиться у других - не здесь. Во взгляде Атласа читается удивление: - меньше всего ожидал он услышать нечто подобное, приникая к Джону в выделенных новому лорду-командующему покоях. Удивление сменяется недовольством, между бровей закладывается глубокая складка, когда Атлас осмысливает, что вопрос задан со всей серьезностью и Джон ожидает ответа. - Только мужчин, - подтверждает он после промедления. - Им нравились такие, как я. Женщины... женщины предпочитают подобных тебе, лорд Сноу. Ему не нравится слышать свое имя в разговоре о шлюхах, но приходится напомнить себе, что весь этот разговор и есть его инициатива. Джон сглатывает. Поднимает голову. Не отпускает Атласа, и это важнее всего - не отпустить. - Они приходили часто? И возвращались потом?.. - Джон, не уверен, что... - Просто отвечай, - перебивает Джон. - Некоторые - возвращались, да. Может, им нравился я сам, а может - то, что я делал... или нравилась цена. Не то чтобы я был самой дорогой и роскошной шлюхой на весь Старомест, - усмехается Атлас, наклоняет голову, глядя с вызовом, с интересом следя за реакцией Джона. - Но ведь ты не проводил в борделе все время? За... кхм, работой, я имею в виду. - Я там жил. Просто иногда я проводил мужчин в комнаты за собой, а иногда наблюдал, как их проводит кто-то другой. На самом деле разница не чувствовалась. Тогда не чувствовалась. Зато отчетливо чувствуются руки Джона, сомкнувшиеся на талии плотнее, утяжелившееся дыхание. И Атлас слишком хорошо знает, что это означает. И внезапно понимает, что ему начинает нравиться. - Но прежде нас, разумеется, обучали. Нельзя же просто полагаться на шарм, в конце концов, - Атлас улыбается, осторожно выскальзывая из объятий, шнуровка дублета поддается легко и привычно. - С другой стороны, обучение это неоднозначно. Шлюха должна быть послушной и гибкой, ведь к каждому требуется свой подход. Кому-то нравится, - быстро приникает к груди, обнажившейся, когда он развел в стороны полы дублета, - когда его раздевают. Кому-то, - отстраняется, чтобы распутать шнур на собственных бриджах, - когда шлюха сначала раздевается сама. Джон облизывает внезапно пересохшие губы - обыкновенно Атлас становится неразговорчив в такие моменты, а действует молча и умело, не более того. Теперь он, приблизившись снова, делает перерывы между поцелуями, вынуждая Джона тянуться вперед и продолжая: - А некоторым нужно время расслабиться. Я предлагал им вино или эль или еще что-нибудь в этом роде и начинал действовать постепенно, бережно, с ними по-другому нельзя. Понемногу они оттаивали, конечно. А когда я забирал у них кружку и опрокидывал на софу, плавились окончательно... северяне в Староместе тоже встречались, лорд Сноу, причем довольно часто, и после того, что они вытворяли, растянувшись на шелковых подушках, я перестал верить в их сдержанность и неприступность. И снова целует - буквально давит на губы, будто бы Джон смог бы противиться ему, и переплетает свой язык с его. Чем влажнее поцелуй, тем сильнее тянет внизу живота. Джон толкается бедрами, и тогда Атлас припоминает, что так и не избавил его от бриджей. - Сейчас, - шепчет он и опускается на колени перед лордом-командующим. Дублет, расстегнутый на груди, но не снятый, приходится придерживать одной рукой, чтобы не мешал расправляться со шнуровкой. Сверху доносится короткий предвкушающий стон, когда Атлас почти готов уже снять бриджи, и это заставляет на время передумать. Атлас убирает руку. - Не все принимались раздеваться сразу или же замыкались в себе, точно до конца так и не осознали, зачем пришли в бордель. Были и те, кому нравилось начинать в одежде - нравилось, чтобы их тела раздразнивали, не давая насладиться близостью по-настоящему. Пока в конце концов не сорвутся, не оттолкнут сами и не начнут срывать брюки в страшной спешке... интересно, что бы ты сказал мне, придя в тот бордель, лорд Сноу? - И накрывает губами член сквозь грубую ткань, не дожидаясь ответа. Джон не ожидает этого и хватается одной рукой за спинку кресла, чтобы не упасть. С другими - в своих мыслях он намеренно опускает слово "мужчины" - Атлас вел себя так же, с другими и в другой жизни, и на их брюках оставался такой же влажный след - то ли от смазки с возбужденного члена, то ли от языка. Джону не нравится думать, от чего именно. Джону не нравится, что слова Атласа распаляют желание не меньше, чем действия, чем руки, оглаживающие бедра, чем ощущаемое на обнаженном животе чужое дыхание. На Стену Атлас прибыл с волосами, опускающимися ниже плеч, густыми и лоснящимися, как у девушки. Вступление в Дозор ничего не изменило - он продолжал тщательно следить за собой, сбривая щетину и тем более не давая отрасти бороде, подобно остальным братьям. Но волосы все же пришлось подстричь. Сейчас они свисают немного неровными темными прядями у лица, немного не доходя до плеч, и Джон может загрести их все в ладонь. В момент, когда Атлас вновь берет его член в рот, Джон грубо дергает за волосы и тем самым вынуждает подняться. - Достаточно, - голос хрипит после длительного молчания. - О. Нет, лорд Сноу. Вовсе нет, - Атлас и качает головой, и говорит мягко, но спорить бесполезно, Джон знает. - Ты поймешь, когда будет по-настоящему достаточно. За шнуровку он берется уже по-другому, раздевает Джона и оглядывается по сторонам. Но это не личные покои, здесь нет ни кровати, ни софы, и тогда Атлас разворачивает к себе стул. - Бывало и такое, что на отдельную комнату не хватало денег. Как и на кровать, соответственно. Меня брали на софе, узкой настолько, что иной раз боялся, не свалимся ли мы на пол. На столе, и в этом случае я беспокоился скорее за стол. Это здесь они простые, крепкие, а на юге - витиевато исполненные, зато совершенно хлипкие. Часто брали, не церемонясь, развернув лицом к стене, такие мужчины бывали грубы, бесцеремонны, но я все равно обязан был стонать от их прикосновений и просить "да, милорд, да", - перед тем, как продолжить, Атлас внимательно оглядывает Джона с ног до головы и надавливает с силой, дабы тот опустился на стул, кладет его руки на подлокотники: - или на стуле. Они сажали меня к себе на колени, обнимали - хотя в действительности держали, конечно - за спину, терлись своим членом о мой живот, прежде чем вставить... сиди спокойно, лорд Сноу. Сидеть спокойно тяжело. Воображение, взбудораженное рассказами Атласа, рисует чересчур яркие картины, и Джон ерзает, когда тот садиться сверху - сначала на самый край коленей, потом придвигается ближе, пока не оказывается вплотную притиснутым. Джон выдыхает сквозь зубы, и стон больше походит на вскрик. - Да, у меня были те, кому девиз "услышь мой рев" подошел бы больше, чем зверям из Кастерли Рок. А может, это и был один из них, кто ж знает. И кто верит именам, которые называют посетители в борделях?.. Однажды был мужчина, который все время молчал. Он молчал, когда проникал в меня. И когда пролил семя - тоже. Только намотал волосы на ладонь так, что стало больно. Колесом выгибает спину, чтобы дотронуться мягкими губами до живота Джона. - Нас учили делать так. Еще - ласкать член, - пальцем чертит, едва касаясь, незримую линию по всей длине члена, - ладонью и ртом. И - там, сзади, доводить до предела, хотя, знаешь, был мужчина, который лизал и даже забирался языком вглубь, пока готовил меня. Его прикосновения оставляли мокрый след между ягодиц и в действительности скорее раздразнивали, чем доставляли наслаждение. Это было... странно. Впервые. Я собирался сказать что-нибудь, но он развернул меня обратно. "Тебе понравится", прошептал тихо, но я услышал. - И... тебе понравилось? - решается спросить Джон. Атлас поднимает голову. Губы его солоноваты от пота. "Моего", думает Джон. - Меньше, чем нравится быть с тобой, - в этот раз отвечает серьезно, без намека на насмешку. - Тогда покончим на сегодня с воспоминаниями. Джон сдавливает его бедра, приподнимает, опускается на его член Атлас уже самостоятельно - и стонет, громко, протяжно, не заботясь о дозорных, которые могли бы случайно проходить мимо по коридору, стонет так, что остатки здравомыслия покидают Джона, стонет так, будто ждал этого момента всю жизнь. - У тебя слишком длинный язык, стюард, - подчеркивает слова чередой грубых толчков, запрокидывает назад голову, наслаждаясь ощущением того, как растягивается под давлением плоть. Атлас опирается одной рукой о плечо Джона, другой - о подлокотник, а во время очередного движения бедер отпускает Сноу, вместо этого обнимает его, на плечо опускает голову. Собственный член трется о живот Джона, живот, который только недавно Атлас целовал, на котором недавно прикусывал кожу. Ладони скользят по спине, так долго, что Атлас думает, будто успел бы за это время пересечь весь Вестерос от Стены до Староместа, но в конце концов пальцы достигают его паха. Джон кончает молча. Атлас - так, что, он надеется, слышат в Староместе. - Я помню, как нравилось им всем... тем, кого встречал в борделе и с кем расставался через полчаса. Самое позднее - спустя ночь. Расскажи, как нравится тебе, лорд Сноу. Джон убирает ладонь с его члена, поглаживает нежную кожу на колене: - С тобой. Это - все, что мне нравится.