Убийство. Ревность. Любовь.

      Когда-то он сказал, что пять минут — это много, чтобы он узнал Джима Мориарти. Теперь он знает, что пять минут — это достаточно, но чертовски мало. Можно узнать, где он был, что делал, с кем разговаривал и откуда появился. Но всё это — не гений преступного мира, всё это — просто человек, а Джим человеком не был.       Нет, был конечно, в известном смысле. Но, в сущности, он являлся чем-то средним между волком и пауком, потому что смог мастерски опутать своей паутиной весь мир и весьма успешно теперь её контролировал, отмечая малейшие колебания натянутых струн. А вот характер у него был воистину волчий: нетерпеливый, гордый и, само собой, изменчивый.       Мориарти был импульсивным — без сомнений, но все его манипуляции были продуманы, рассчитаны до каждого момента театральной постановки, идеального спектакля. Сценой был весь мир, декорациями — город, массовкой — люди, антуражем — смерти и взрывы, а вот зритель... зритель был всего один. Было непонятно, является ли он зрителем или всё же непосредственным участником представления, игры в догонялки и шарады, проверки на интеллект и нервы. Так или иначе, ему нравилось.       Нравилось ходить по лезвию ножа, рисковать и выигрывать, нравилось даже проигрывать, это не имело значения, важен был процесс. Соединение точек, соприкосновение линий, разматывание запутанного клубка новой театральной драмы, которую другие опрометчиво называли преступлением, убийством, похищением, да как угодно, но он... он был в восторге от этого. В восторге от их игры, в которой никто напрямую не выходил друг против друга, потому что это было бессмысленно.       Нелогично уничтожать единственного человека (если это слово применимо к ним обоим), который способен развеять скуку, заставить гениальный интеллект работать на полную катушку, обрабатывая информацию со скоростью звука, а то и быстрее. Нет, исчезновение одного сделало бы глупым и малоприятным существование другого.       Их игра была закономерной, пока к ней не привязалось влечение. Дикое, инстинктивное, почти звериное желание обладания и подчинения. Оба пытались его скрыть, прогнать, сдержать, ища утешение в руках других, пытаясь отыскать в нежности и любви хоть толику той грубости и жажды, которая читалась в глазах оппонента, хоть намёк на схожесть с тем, кто был необходим, как кислород. Они прятали эти порывы, пока во всё это не вмешалась ревность, потому что подозревать или догадываться — одно, но увидеть желанное тело, изгибающееся в чужих руках, — другое.       В тот самый момент, когда шоколадные глаза проследили изгиб обнажённой тонкой спины под лёгкой лаской грубых рук, он принял решение. Решение, способное изменить (и изменившее) все планы.