Проект "Антихрист"

Облупленная штукатурка, серые в трещинах стены, покатый склон темной крыши, стойкий запах краски, мутный маленький глаз чердака над двумя уровнями рядов окон, - если смотреть вблизи, то похоже на постапокалиптическую картину безысходности, не хватает только кричащих черных ворон и унылых туч над щербатой черепицей. Особо с названиями не заморачивались и назвали здание Второй базой. Где была Первая и какую роль выполняла она, никто не знал. Да никто и не горел желанием узнавать – дорого тратить на это время, когда «работа стынет». Свою грандиозную роль пустеющее доселе здание получило в холодном шестьдесят втором, когда над самыми могущественными странами нависла громадная, словно черная бесконечная туча, возможность ядерной войны. Именно тогда кто-то и придумал, что лучше пожертвовать жизнями нескольких сотен (он глубоко заблуждался относительно численности), нежели допустить падение великого и процветающего Советского Союза – державы с красным, словно кровь, флагом и патриотически настроенным населением. На территорию базы свезли более или менее смыслящих в медицине и атомной физике. Уникумов было мало, но на первое время и ими как-то обходились, определив отчего-то количеством человек и количество задания. «Создайте нам, - начинали они с серьезным лицом и шутливым тоном, как будто бы просили рассказать им сказку на ночь, - создайте нам лекарство от радиации, - и, видя недоумевающий взгляд, добавляли: - Ну что вы, товарищи, приступайте». Говоря на языке более понятном взрослым, ученым было приказано создать вакцину против мощной радиации, которая совсем чуть-чуть могла помешать жизнедеятельности обыкновенного человека. В документах о сием указано было настолько сухо, словно речь шла о прививках от гриппа – инициаторы словно сговорились превратить все в забавную повесть. А на самом деле это была лишь малая часть, которую можно было назвать завуалированной правдой, словно спрятанной под цилиндром умелого фокусника. Потому что подкорка этой задачи, то, что скрыто внутри, будто абзац мелким шрифтом, коварно сообщало: вакцину следует вывести из ДНК созданного "в пробирке" антиядерного человека. Проект с символическим названием: «Антихрист». Химическое его рождение - сколько риска, сколько насмешки в одном лишь слове… Вечный спор науки и религии, как всегда, цинично афишируется между «своими», закрывая глаза на чужие доводы. «Человек, который будет создан тысячами других душ, которого не убьешь ядерным взрывом, который был сделан не любовью, а лишь бессердечием, жестокостью и животным страхом никогда не поймет простых чувств! Он либо сам будет изначально мертв, либо убьет всех вокруг себя». Никто из нас не боялся умереть от его рук. Мы хотели вкусить неизведанное. Создать настоящего Антихриста, чтоб лицезреть то, что не увидишь нигде. Сумасшедшие мечты и идеи... И такой человек создавался сотнями жизней других. Инфицированные, заболевшие начальной стадией лейкемии, с вживленными генами мутации, подверженные облучению в искусственных условиях лабораторий люди создавали здесь своих детей. Сотни не выдержавших напряжения трупов, которые получили слишком большую дозу облучения, которые умерли во время родов или лабораторного соития, а может, и во время самого облучения, отправлялись под брезентом куда-то далеко-далеко каждый месяц. В том числе трупы детей, женщин и мужчин - до старческого возраста здесь просто не доживали. За звуконепроницаемыми стенами не было слышно их стонов и криков. Криков боли, отчаяния, иногда наслаждения, но только лишь плотского, которое долго не существует. Мне иногда казалось, что лучше было бы попасть в Сибирь, нежели в эти унылые стены для опытов. Со временем здесь остались только жестокие, ставившие личные или государственные цели превыше человеческих ценностей, люди, называвшие себя учеными. Хотя назвать рабочий состав можно было проще: садистами. Или психами. Хотя садисты - просто ответвление от второго. Так сказать, для тех, кто любит поточнее. И я один из них. Прислушайтесь к своим чувствам, прочитав пустое предложение из сухого учебника: "Во времена Первой мировой войны погибло около двадцати миллионов человек". Вероятно, прочитавшему будет тяжело представить такое количество людей вообще, не то что причины их смерти. Статистика... Расскажи читающему трагическую историю десяти человек - и он послушно будет их жалеть. Но расскажи ему историю всех двадцати миллионов, и человек уже очерствеет. Сначала было тяжело. Когда ты понимаешь, что причастен к чужой смерти чуть более, чем наполовину, то пару ночей ты спать не можешь, придумывая оправдания, напиваясь валерьянкой, чтоб погрузиться в опустошающий сон, где не слышно их агонии. А потом... умираешь вместе с ними. Посвятив то, что осталось - оболочку, горстке трупов, не различая их, как будущих, так и настоящих. Мы все стали проеденным червями пушечным мясом. И наши странные хобби, пустые разговоры, наше поведение или философия уже перестали казаться чем-то странным. Мы стали единым могильником, труповозкой, моргом, слившись со стенами базы так, что отодрать без крови уже нельзя было. *** На часах около девяти вечера, но на улице до сих пор светло. Фонари рядом с заросшей аллеей все-таки включили, и в мое окно одиноким глазом глядел один из них. Моей сестре он нравился: черная кованая оправа, тусклый свет и слетающиеся мухи и комары придавали ему какую-то загадочность. Я же объяснял его привлекательность менее поэтично, то есть ровным счетом никак. Господи, что можно найти привлекательного в фонаре? До моего дежурства оставалось чуть меньше пяти минут, но я пока не спешил в лаборатории. Частично от того, что чертенок по имени Лень продолжал нашептывать соблазнительные мысли о сне, а частично от того, что передо мной с умным видом нес какую-то ахинею мой коллега и по совместительству близкий друг. Если говорить о бытующем мнении, что близких друзей у искушенных и сумасшедших ученых не бывает, то мы как-то сумели побороть этот стереотип. - Эй, Белый! - перед моим носом настойчиво замахали руками. Услышав кличку, я мгновенно пришел в себя, но виду не подал. Клички – те еще звери, прирастают быстро, но отчего-то их обладатели привыкают к ним не сразу. – Белый, ты живой, а? – он окликнул с такой затаенной надеждой, что даже механическое передергивание от пустой клички кажется признаком конвульсий. Я встаю, стряхивая с колен маленькие бумажки на пол. Когда я думаю о чем-то, то в попытке занять руки важным делом, кромсаю первый попавшийся листок на конфетти, абсолютно не заботясь, был ли то важный отчет или непрочитанное письмо. Я даже не могу припомнить, откуда я взял эту привычку. Мне грустно и смешно одновременно, потому что привычки – часть человека, что-то символичное. А я, как на зло, очень люблю символы. - Я мертв, - по-канцелярски скупо отвечаю я, но почему-то мне никто никогда не верит. «Ты здесь, ты дышишь и ходишь, и после этих доводов ты мне еще что-то будешь утверждать?» - блекло читаются одни и те же упреки в чужих глазах. Иногда хочется сказать, опровергнуть и втянуться в диспут, но банальное непонимание и отчуждение в человеческих лицах отталкивает, и ты уже больше споришь. Я взял ключи и кивнул на дверь: - Мне пора на дежурство, - и, замечая его недовольство, улыбнулся: - Но я согласен остаться, если ты расскажешь мне сказку. Саймон – кличка прошедших прошлое десятилетие дедов, та кличка, которой Саймон гордился - метался меж двух огней: собственным желанием и рабочей обязанностью. Какое-то время я ждал его, прислонившись к стене. Он ерзал на коляске, копошился на моем столе, попеременно оглядываясь на меня то пламенно-огненным взглядом, то безжизненно-потухшим. То он решительно приподнимался на руках, опираясь на подлокотники, то вновь неуверенно садился. Майка серая, цвета мышиных спинок, на размера эдак три больше положенного Саймону, висит на нем мешком, а при быстрой езде забавно надувается, как если бы у него был плащ. Майка эта на нем с первого же дня моего появления. Мне только интересно, одна ли она в его арсенале или у него их целый гардероб? - Я ухожу, - сообщил, отлипая от стены немного неохотно. С минуту я еще наблюдал за его провокационной ездой по кабинету из одного угла в другой. Он такой. Он любит спецэффекты и притворства. Саймон покраснел, едва я сделал шаг в сторону выхода, и, летя, аки курьерский поезд, с воплями выехал в коридор. Я посмеялся, но подыграл, всплескивая руками и тихо ворча. Закрыв кабинет, я пошел в северный пролет и спустился по лестнице. На полу сверкали серебристыми блестками маленькие пылинки, и без стеснения катался мусор. Мне было невдомек, откуда сквозняк, который заставляет весь этот коридорный хлам шуршать по ночам. Рассказывали, что во Второй на самом деле толпятся духи умерших. Когда они ходят по своим призрачным делам, то задевают ногами мусор – вот он и шевелится. Правда, сам мусор был не сверхъестественного происхождения, но обитатели базы не очень охотно распространялись об этом, предпочитая отдавать первенство духам. В боковых галереях тусклыми прямоугольниками свешивались какие-то картины. Стекло их рам тоже немытое, а потому содержанием никто не интересовался. Не то, что бы я был далек от искусства, а остальные вообще признавали ярких цветов жизни. Скорее просто подсознательно наличие чего-то светлого и творчески-позитивного именно в этих галереях кажется черным юмором. Я поглядел на циферблат наручных часов и, вздыхая, понял, что безнадежно опоздал. Конечно, с работы меня не выпрут, и самое худшее, что меня могут заставить сделать – отсидеть две смены дежурства. Но я все-таки верю в свое везение. По дням дежурств я всегда обвешиваюсь амулетами, кольцами удачи и браслетами счастья, по особым дням прячу под майку пучок травы. Иногда аромат успокаивает, а иногда бодрит. Я немного разбираюсь в цветах и растениях, потому по возможности подбираю все это в зависимости от настроения перед дежурством. Но сегодня мне не удалось посвятить этому и минутки. Придя на место, я спешно напялил на себя брезентовый мешочек с подсушенной пшеницей, помимо обычного кулона-амулета, и зашаркал кедами возле двери. Здесь, снаружи – звукоизоляция. Святая тишина, наслаждаться которой хочется вечность, особенно перед пятью часами воплей. И я стоял, растягивая минуты, словно холодные макароны. Неожиданно из-за угла выехал Саймон. Приветливо помахивая ладошкой, он сообщил, что сегодня заменяет моего напарника по дежурству. И что я должен быть невероятно счастлив его появлению. Я лишь грубо фыркнул в ответ и вошел внутрь. Наверное, тот день, когда Саймон обидится на меня за что-то подобное – мелкую грубость или злую иронию, - я отмечу в календаре красным кружочком и стану рассказывать о нем всем своим внукам и правнукам. *** База даровала каждому приходящему клички. Как когда-то в детстве. Ты вроде и взрослый, но чувствуешь себя ребенком. По правде говоря, мало кому вообще нравились свои собственные клички. Каверкая что-то твое, личное, выставляя на показ, выходило просто отвратительно, что хотелось убить себя за совершенную оплошность – ту, благодаря которой многие и получили свое крещение. Некоторые свято хранили тайны своих вторых имен. Так могли поступать только старожилы, которые волей-неволей пережили своих крестных. Новичкам – таким, как мне, - такой роскоши не позволяли. Я даже удостоился клички, от которой смеяться не хочется. Вообще ничего не хочется. От нее сквозит равнодушием, обесцвечиванием эмоций, прозрачностью и холодом. Нет, я не чувствую себя таким, кем вынужден быть. Я - Белый. Началась моя история с холодного июньского вечера. Тротуар неделями лишь чернел от влаги, оставляя даже в солнечные дни на асфальтном полотне лужи-кляксы. Небо раскалывали молнии, озаряя пространство – лишь на мгновение – дневным светом. Я брел по мостовой, от досады на погоду поплевывая под ноги. Я любил дождь, и зонта я у себя не хранил, но из-за суеверий мне казалось, что меня – холодного, мокрого и с кучей чемоданов – примут нерадушно. Я опасался недовольства нового коллектива, страдая мнимыми проблемами. Я просто противоречил самому себе, но искренне верил, что лучше перестраховаться, накрутить себя, а потом легко выдохнуть, поняв, что все в порядке. Передо мной расстелился пустырь – тогда еще не поставили фонари и не посадили маленький сад. Пустырь не был огорожен забором, над ним не свистели шаровые молнии и не летали ведьмы. Я не разочаровался, увидев огромную серую махину, - Вторую базу, даже скажу больше, я позабыл все свои метания и добродушно улыбнулся зданию. Я сразу почувствовал себя как дома. Дома: на брошенном пустыре на краю Советского Союза; дома: в огромном здании, чернеющем от дождя; дома: в обители запретного и порицаемого. Здесь было что-то родное, и я это чувствовал. Вторая база тогда показалась такой готически-невероятной, что я просто не мог не придумать ничего лучше, чем представить, что там замурована принцесса. Два широких этажа с толстыми окнами и почти-почти заросшая тропинка прыгали в моих глазах. Я бежал, словно боясь опоздать, спешил, как будто оставалось несколько секунд до чего-то грандиозного. Я мог поверить даже в то, что из-за угла на меня прыгнет вампир, а с крыши спикирует Кот-Ученый. Я был частью всех чудес, легенд и фантазий – летящий Алладин на ковре, старец без бороды, несущийся в ночи держась за кончики крыльев совы, гремящий по земле великан… От фантазий я отвлекся только, когда уперся носом в дверь. Буквально уперся: от радости я с размаху налетел на дверь, будто пытался обнять или, чего хуже, протаранить. - А ты кто? – осведомился тогда открывший мне. Он с неудовольствием рассмотрел меня, взъерошенного, мокрого от дождя и липкого пота, со спутанными блестящими волосами и абсолютно грязным багажом, блещущего счастьем на всю округу, сверкающего, как золотой пятак. Ну, и конечно же, с немного примятым носом. - Я? – удивленно откликаюсь. – Я – новый сотрудник, товарищ! - Да что ж ты на ночь-то притащился, да и в такую погоду? – заворчал он в ответ, пропуская меня внутрь. – Ишь, и к кому мне тебя подселить, товарищ ты наш? - сторож задумчиво поскреб бороду. На вид борода жесткая, как половая щетка. Я внимательно поглядел на него и удивился, как все просто. Зашел бы какой-нибудь Вася Иванов и сказал бы: «Вот он я! Не ждали?!» - и ему также легко открыли. Ну или дерзнули там в ответ: «Детей рожали», - хотя, в принципе, вся дерзость частично была бы правдой. - Уж к кому-нибудь, - любезно ответил я, пытаясь оторвать слишком наглый взгляд от его прически. Сторожа с ирокезом – новомодная культура панков была не то что бы легко отличимой, а более, чем узнаваемой – встречались мне не часто. Я, если честно, не особо вдавался в подобные молодежные течения, но догадывался, что нестандартный вид выражал какой-то протест. Я даже был уверен, что когда протест сможет прекратить свое существование, то сама панк-культура останется. Подростки обожают быть не как все, при этом ничем не выделяясь. - Что, нравится? – голос сторожа потеплел, и сторож самодовольно провел по ирокезу рукой. - Оторвать взгляд невозможно, - уклончиво ответил я, нащупывая под майкой амулет уверенности. Сторож кивнул: - А то все вот говорят, что старикам нынче не модно подражать молодежи… А я вот считаю, что детство не кончается в пятнадцать, а молодость - в тридцать. Тьфу, тошно от этой нелепости: «Вам, уважаемый Василий Иваныч, не по возрасту, да и с чего будет брать пример подрастающее поколение?» - ей-богу, явно не со сторожа этого чертового котелка! Понаразвели тут умников. В наше время все было проще… Я улыбнулся. Старик начинал мне нравиться. Он еще что-то говорил, когда вдруг пошел по темному коридору, не подзывая меня к себе. Я подбежал к нему, притворяясь внимательным слушателем, и попытался осторожно разглядеть окружающие меня вещи. Вон в том странном узком коридорчике, мимо которого мы чуть ли не пролетели, висели симпатичные картины. Я разглядел одну: на переднем плане - окаймляющие реку камыши, деревянная пристань, к которой причалены две рыбацкие лодки. Над ними румяным апельсином закатывается солнце, отражаясь в воде яркой дорожкой к небу. Под картиной уютно устроилась старая тумбочка, накрытая тонкой вязаной салфеткой с узорчиками. На салфетке одиноко блестела красивая ваза с давно засушенными цветами. Когда-то они наверняка были свежие, но сейчас они просто роняли свои увядшие лепестки на грязный пол в напоминание о скоротечности времени. Тогда бы я вообще мог назвать этот уголок поэтичным. В более широких коридорах на полу постелены ковры. Потускневшие красные дорожки с поредевшими краями ведут неведомо куда и, словно бесконечные, тянутся даже на лестницах. Каждая лестница – вход на определенный этаж. Этажи скрыты большими дверями, за которыми не видно комнат и обитателей, мебели и следов жизни. Саму дверь добровольные креативщики украшали оригами, плакатами с мотивирующими лозунгами (например: «А ты внес свой вклад в проект?» или «У кого нет дела – марш дежурить! Не будь бессовестной тварью, помоги товарищу!») и даже самодельными досками объявлений, где рисовали забавных зверей. Мы шли слишком быстро, и в темноте я физически не успевал рассмотреть все поделки. Но я пообещал все это сделать утром, когда будет свободное время. До меня донесся голос старика, Василия Иваныча: - … так ведь? – он с какой-то надеждой оглянулся на меня и уставился прямо мне в глаза. «Господи, о чем он говорил?» - Конечно, все именно так, - промямлил я, надеясь, что не сморозил лишнего. Старик лукаво подмигнул мне, и я успокоился. - У нас тучи расходятся очень быстро. Небо после обильного дождя очищается. А сколько звезд-то! - Хотел бы увидеть, - пробормотал я, разминая ноги. Какой это уже этаж? - Увидишь, - пообещал мне старик. Мы наконец вышли на какую-то площадку. Василий Иваныч повернулся, делая руками пригласительный жест. Он вручил мне в руку большой медный ключ и сказал, что если будут проблемы, то он всегда на месте. Старик с ирокезом ушел, оставив меня в гордом одиночестве. Я посмотрел на громадный ключ и на дверь, затем снова на ключ и на дверь… Решительно вздохнул и щелкнул замком. Я ожидал увидеть тесную комнату, как в общежитии, прокуренную, захламленную, с соседом, чей стол будет завален книгами. Я ожидал увидеть разваливающиеся кровати и пропускающие сквозняки окна, покачивающуюся лампочку без абажура. Я ожидал увидеть все, кроме широкой серой крыши с одиноким спальником и невероятного, словно летнего, звездного неба над головой. Я слишком устал, чтоб вдоволь насладиться подарком старика. Я заснул почти через час, и спал так крепко и сладко, как спать мне еще никогда не приходилось. А утром из серых набухших туч повалил осенний снег. Тучи были большие, как грязные одеяла, которые внезапно вспороли. Первый снег в этом году сыпался с них так обильно, как пыль из старого половика. Снег был липким, и заклеивал ресницы, брови, опускался на одежду и обувь. Когда я, наконец-то собранный со скрученным спальником и горой багажа, вышел с крыши, прямо на площадке меня встретил курящий субъект. Осмотрев меня, облепленного еще не успевшим растаять снегом, он засмеялся, назвав меня Белым. По правде говоря, он сравнил меня и со снежным человеком, и с сугробом, но когда привел меня к коллективу, то без объяснений представил меня Белым и интимно прошептал на ушко, что кличка – наша общая тайна. А когда я спросил невзначай, где сторож, так любезно встретивший меня, мне ответили, что «Василий Иваныч отбросил коньки ровно как год назад, в такую же звездную ночь». И добавили, что кличка подходит мне.