Проект "Антихрист"

С самого детства я дружил с одной девчонкой, жившей по соседству. Незаметно мы привязались друг к другу, и я все чаще стал замечать, что она приходит ко мне в гости и зовет играть на улицу, отрывая меня от никогда не заканчивающейся стопки книг. Она дулась, когда я говорил, что мне надо готовить домашнее задание, и тогда она бежала домой, принося вместо своих тетрадок и учебников наполовину собранные модели кораблей и самолетов. Зимой мы лепили снеговиков и играли в снежки, привязываясь к какой-нибудь кучке детей, а летом мы вместе делили старый мамин велосипед, ездили в детские лагеря, наперегонки съедали нелюбимую всеми перловку, заслуживая последним уважение всей группы, рассказывали страшные истории у костра. Мы бегали компанией, играя в футбол и прятки, залезая на пыльные чердаки и пробираясь в темные подвалы, делились прочитанными книгами, выдумывая новые миры. Она подружилась с моей мамой, и я неоднократно наблюдал, как они вместе готовят новые блюда, которые в нашей семье никогда не пробовали, смотрят семейные альбомы, ходят за покупками в соседний магазин. В такие моменты я присоединялся к ним, наблюдая, как они по локоть в муке мешали тесто для печенья, как лепили из него кривых зайцев, как мама в тишине квартиры приглушенно рассказывала семейные легенды, а затем переходила на смешные и позорные истории из моего детского садика, как они не могли успокоиться, надрываясь от смеха, а я краснел и просил маму прекратить... Я помню все наши солнечные дни, а в последнее время все чаще вижу их обеих в своих снах. Иногда и я приходил к ней в гости, но кроме кошки с мудреным именем не находил там почти никого. Родители ее все время работали на каком-то заводе в соседнем городе и приезжали домой поздно на единственном междугородном автобусе. Мама моей подруги часто болела, но дома все равно не оставалась, а отец, очень-очень серьезный деловой человек, все время ходил с потрепанным дипломатом и свежевыбритой бородой, пряча глаза за очками. При первой встрече ее мама мне дружелюбно улыбалась, то и дело кашляя, а отец пожал мне руку, не придавая значения моему возрасту и подробному разбору моей личности. Но именно тогда я впервые почувствовал себя взрослым мужчиной. В книге, которую я когда-то давно мельком проглядел, автор утверждал, что я "почувствовал себя значимым", и именно благодаря этому психологическому аспекту по сию пору питаю дружелюбные чувства к чужим родителям, которых видел всего раз в жизни. Я помню тот последний наш год, когда в пасмурные осенние деньки она нередко писала что-то в предельно аккуратной тетрадке, считая должным бить меня прямо в нос при попытке подглядеть написанное. За все время нашего общения я не смог ухитриться увидеть, к моему стыду, ни одной записи. Почему-то ее высокая привычная энергичность сменилась враждебной меланхолией, обозначающей на ее личике черты невеселой задумчивости. Девочка могла часами смотреть в окно, наблюдая за покачиванием веток деревьев или гонкой капель дождя на стекле. Она не звала меня кататься на велосипеде или прыгать через лужи, надев резиновые сапожки. Я помню, что был озабочен непривычным ее поведением, и поминутно справлялся об ее здоровье. Я не мог понять, что с ней произошло. Я помню даже тот холодный октябрьский ливень, когда она сказала, что больше мы не увидимся. Алиса - а именно так ее звали - стояла лицом к окну, сцепив по-взрослому руки за спиной. Ее лица почти не было видно за вьющимися недлинными волосами, а голос был практически не слышен из-за стука капель о подоконник. А может быть, это просто мое воображение подсовывает мне что-то более романтичное, чем реальное, спустя много лет?.. Тогда она повернулась лицом ко мне и, ободрительно улыбнувшись, сказала: "Однажды мы встретимся. Мама мне сказала, что когда-нибудь, через много-много лет, мы еще раз увидимся и обязательно будем счастливы. Ты просто жди меня, хорошо?" И я пообещал - пообещал дождаться этого момента, пусть "много-много лет" казались бесконечностью. Я думал, что она шутит, что Алиса сейчас уедет на недельку осенних каникул и вернется: конечно, неделя - это не много-много лет, но на каникулах одному так скучно, что глядишь, и час покажется сутками. Но Алиса не вернулась. Тогда я решил зайти к ней домой. А вдруг она просто заболела? Едва прозвенел последний звонок с урока, я помчался в раздевалку. Едва не затаптываемый такими же сорванцами, спешащими домой, я умудрился протиснуться в первые ряды и забрать свои вещи. Укутавшись в шарф поплотнее, я поплелся через дворы и дома по знакомой тропинке, поправляя то и дело слезающую на нос шапку. Шел я не спеша, наблюдая за своим морозным дыханием и ловя ртом снежинки, оставляя за собой длинную цепочку маленьких следов теплых сапожек, что подарил мне мой дядя на первое сентября, и которыми я в тайне гордился. Я старался не думать о том, что будет, если я встречу в ее квартире незнакомых людей, которые сообщат мне, что прежние владельцы уехали. Я старался не думать о том, что квартира Алисы будет заполнена кем-то другим, кроме нее самой и кошки с мудреным именем. Я даже не желал думать о такой возможности, пусть поднимаясь по лестнице теплого подъезда, где пахло гороховым супом и блинчиками, меня пожирало волнение и страх. У меня перехватило дыхание, когда я нажал на кнопку звонка и я не услышал привычных шажков за дверью. Я замер, как вкопанный, когда понял, что за дверью квартиры нет никого, и отчаявшись верить самому себе, начал колотить в дверь ногами и руками, задыхаясь от обиды. Потом, конечно, разозлившиеся соседи выгнали меня, доходчиво объяснив, что жильцов здесь больше нет прицельным подзатыльником, и я вернулся домой, сообщив маме все подробности, утаив только, разве что, этот самый подзатыльник. Со временем - а прошло более десяти лет - я позабыл многое, в том числе черты ее лица и старые привычки, не помнил фамилии и не мог найти бумажку с ее адресом. Я не пробовал искать, считая, что пока еще рано, а какой-то детский кусочек обиды все еще сидел в моем сердце последней глупостью. В суете оживленных будней я переходил из класса в класс и, окончив школу, с подобным рвением ухитрился закончить университет и пойти в армию, по несчастливой (или счастливой?) случайности попав на службу на Вторую базу. * * * К слову сказать, Второй базе остро не хватало специалистов. Хорошо оборудованная, она искала молодых ученых, привлекая их высокими зарплатами и бесплатным жильем. При этом обещали своевременную медицинскую помощь при необходимости: медицинское крыло - довольно обширная пристройка. Просто работодатели не акцентировали внимание нанимаемых на том, что крыло прежде всего для рожениц, подвергшимся экспериментам, а зарплаты высоки из-за высокой вероятности радиоактивного облучения рабочих. Подумаешь, какие мелочи! Одна-другая сотенка рублей сверх зарплаты - и ни один специалист не сможет устоять. Это еще раз доказывало истинность фразы: "Бесплатный сыр бывает только в мышеловке". Едва мы с Саймоном вошли в обиталище дежурных, как получили порцию отборных ругательств, отобранных специально для таких опаздывающих, как мы. Помимо прочего, более-менее остыв, один из дежурных сообщил мне, что через восемь часов после дежурства, по умолчанию отведенных на сон, я должен буду встретить нового сотрудника. Я согласился, для приличия повозмущавшись по поводу и без повода, как это было принято делать. Поразмыслить об этом хорошенько мне не удалось, да я и не пробовал. Комнату, в которой происходили половые акты, называли "процедурной", и дежурные должны были находиться там постоянно, чтоб в случае чего оказать неотложную медицинскую помощь участникам эксперимента. Такая забота и наблюдения за практической биологией нередко смущали новичков больше, чем лабораторное препарирование лягушки или безобидные эксперименты с куриной печенью и перекисью водорода. От стыда они не могли себя никуда деть, так краснели, словно вареные раки, и не могли сидеть ровно, слыша женские стоны. Многие теряли сознание, а двадцать процентов юных дарований проходили восстановительный курс у психологов-специалистов, чтоб потом вернуться в пункт дежурных и спокойно наблюдать за экспериментами. Более тридцати человек из ста утверждали, что больше сюда не вернутся. И только один из ста действительно не вернулся, умерев во время дежурства из-за приступа. Дежурные находились в маленьком наблюдательном пункте, огороженном стеклом. Остальная часть комнаты по размерам напоминала спортивный зал, полностью заставленный койками со сплетавшимися мужскими и женскими телами. Все ряды контролировались по времени, а через какой-то промежуток женщин меняли на других. Женщин, которых оплодотворили, отправляли в экспериментальную, где тем проходилось пройти осмотр врачей, прежде чем приступить к основной части или уже не основной - все зависело от терапии облучения. Женщины находились под присмотром врачей, которые должны были записывать все их состояния здоровья и проводить каждодневные осмотры; в случае смерти пациентки все обстоятельства, поведение и необычные симптомы мигом заносились в тетради наблюдений, а трупы отправлялись в другую экспериментальную часть здания, где живые сотрудники были более жуткими, чем доставляемые им мертвые. На стекле будки, прямо перед носом дежурных, словно икона или список заповедей висела инструкция безопасности, в которой помимо привычных эвакуационных планов и действия в случае возникновения пожара сообщалось, как себя вести с экспериментальным материалом в зале. Моей самой любимой частью инструкции был ее захватывающий конец: "При условии, что здание Второй экспериментальной базы оказалось полностью облучено радиацией вместе со всеми находящимися внутри людьми, в том числе сотрудниками, гостями, экспериментальным материалом, рекомендуется никуда не спешить и заканчивать по мере своего самочувствия имеющуюся работу и дежурство". До этого сообщались куда менее интересные пункты о запрете информирования людей, совершающих половые акты, о чрезвычайных ситуациях, и во избежание паники выводить их на безопасную территорию, о запрете рассекречивания личностей экспериментального материала во время дежурства другим служащим, копирования личных данных, о запрете распития спиртных напитков и даже выгуливания на экспериментальной территории домашних и диких животных. Моим любимым занятием было представлять дежурных, нарушающих весь кодекс чести дежурного вместе: этакий чудаковатый мужик в лабораторном халате, выгуливающий медведя на поводке, распивающий разведенный спирт, который в перерывах орет о пожарах в разных концах здания и громко зачитывает место работы маминой тетушки рыжей девушки с двенадцатой койки и любимое блюдо восточноевропейской кухни девушки с одиннадцатой, который бегает по залу, прыгая по кроватям, как кузнечик, попеременно лапая всех, кого встретит, в том числе и забытого медведя. Правда, потом история начинала приобретать другие обороты, и я никогда не успевал придумать до конца образ непослушного дежурного из-за их личных разногласий с медведем. Мне казалось, что, наверное, даже самый последний извращенец, перекупающий у спекулянтов эротические журналы и мастурбирующий через каждый час, стал бы самым порядочным человеком, насмотревшись разнообразных видов секса в дежурной комнатушке. Не сразу, конечно. Осознание к разным людям приходит с разным промежутком времени, но то, что оно приходит, пусть даже в последний момент, - безоговорочный факт. Сказать, что в странах с высоким процентом насилия женщин после подобной воспитательной работы уровень безопасности увеличился бы - ничего не сказать. Правда, женщин для насилия в процедурной тоже приходилось где-то брать, так что ни в каком итоге не получалось, что бы кто-нибудь да не страдал. Не знаю почему, но после долго созерцания эрегированных фаллосов, соблазнительно мокрых вагин, вставших сосков и приоткрытых в наслаждении (в самом начале и оно присутствует) губ меня тянуло на философский лад. Я начинал думать обо всем, кроме происходящего. Возможно, это была такая психологическая реакция, чтоб не сойти с ума и не потерять себя в этом ликующем хаосе, Содоме и Гоморре местного разлива. Так и проходило мое дежурство - в затуманенных думах, во сне с открытыми глазами, пока Саймон, сидя рядом, травил какие-то байки, больше рассказывая самому себе, нежели мне. * * * Как я уже говорил, в здании Второй базы любую мифическую деятельность или ее отсутствие любили прикрывать словосочетанием "забота о здоровье". Этакое человеколюбие в хирургической маске - вроде бы и с любовью, да только аллергия. Двадцать часов после дежурства были расписаны по минутам (хотя большинство на это как-то не реагировали, просто шли по койкам), а по их истечении начиналась уже обычная рутинная работа. Такая система напоминала типично спортивную: тренировки, соревнования, восстановление (легкие тренировки, они же те самые двадцать часов отдыха), и снова все заново. Ученых особо не контролировали, поэтому многие расширяли себе выходные после дежурства, прикрываясь от начальства тем, что ставим химические опыты в своей спальне. По крайней мере мы только тем и занимались, что извлекали биологические образцы из женщин в разных состояниях эксперимента и тестировали их, подвергали некоторым мутациям гены и вживляли их в очередные экспериментальные женские тела, да только толку от этого было пока маловато. Не столько людей умирало от радиации, сколько умирало от видоизмененных генов* - той туманной части биологии, которую мы тоже исследовали, пусть это не являлось нашей главной задачей. В документах. Всем известно, что старый черт Лысенко и его люди регулярно нас навещали, чтоб мы с блаженными улыбочками рассказывали им о борьбе с радиацией и вешали лапшу на уши о прогрессе. Дело в том, что идеальное время для изучения генетики приходилось на таких гениев, как Вавилов, Кольцов, Морган и прочих, в тридцатых годах, пока многих из них не перестреляли на войне. А любимый всеми генетиками Лысенко, подлизавшись к Сталину, объявил генетику лженаукой. Лысенковщина продолжалась до шестьдесят четвертого, а после генетики продолжили подпольную деятельность, но уже прикрываясь официальными документами об исследованиях радиации и химии. Рядом с генетиками колдовали микробиологи и цитологи - днем на благо страны, ночью - на благо науки. Пусть влияние лысенковщины несколько поослабло спустя несколько лет, но его сторонники еще ходили с государственными чинами и привилегиями, что не могло не действовать на нервы. После бомбардировки Хиросимы и Нагасаки в августе сорок пятого года генетикам было предоставлено обширное поле для исследований. Однако только теоретически. Минимальное количество опытов было проведено через пару десятков лет на детях облученных японцев, правда, к сожалению, на нескольких десятках, а не нескольких тысячах, что позволило бы действительно выявить мутацию определенного гена. Да и это было в большинстве своем бесполезно - основные опыты следует проводить в те девять месяцев до рождения ребенка, на плоде, а не новорожденном. В большинстве своем хромосомные мутации приводили к выкидышам, но их численность даже в облученной Японии была слишком мала, пусть и незначительно увеличилась после бомбардировки. Подводя итоги, я с неудовлетворением заметил, что колоссальные средства, потраченные Америкой и Японией для попытки развития радиационной генетики не увенчались успехом. Я вспомнил все это, идя к центральному входу Второй базы и отряхивая пыльный костюм. Как я выяснил, встреча нового сотрудника - ложная информация. Куда более точной меня снабдили спустя пару часов - к нам едет почетный (или не очень) гость, больше по делам бухгалтеров, кажется. Моей задачей, как мне нервозно объяснили, перебегая с одного места на другое с кучей бумаг, кружек и папок, является проводить гостя от машины до кабинета главбуха без происшествий. Я понадеялся на то, что это будет легкой миссией, потому что на собственном опыте знал, как легко запороть простые задания. Пока гость опаздывал, я дико мерз на пороге базы, перепрыгивая с одной ноги на другую. Несмотря на обманчивые пять градусов тепла, меня не спасал ни теплый свитер под пиджаком, ни шерстяные носки на ногах. Я приплясывал и едва ли не ныл на луну от безысходности: если я зайду внутрь, чтоб погреться, то могу пропустить приезд важного гостя, а если останусь, то, наверное, гостя встретит обледенелый экспонат музея. Первый час одиночества ознаменовался часом тонкой нити надежды и святой веры в то, что если гость не появится в ближайшие пять минут, то я плюну на него с высокой башни и уйду. Пока эти пять минут растягивались в полчаса, я успел выйти из себя и уже пообещал себе, что дождусь его, даже если он приедет через неделю, и так врежу нахальной морде, что он долго меня не забудет. При этом я методично колотил кулаком в стену, вытесняя свою ярость наружу. К приезду гостя я был не просто раздражен - я был взбешен. Из голубой волги, не спеша, выплыла женщина средних лет, укутанная в теплую меховую накидку. Я, изрядно вымерзший, решил, что даже будь она женой генерального директора, никто со мной ничего не сделает, если я укажу ей на опоздание. Я проводил ее до главного входа, где, открыв дверь и пропустив даму вперед, галантно прошипел сквозь зубы: "Эти полтора часа могли стоить научного открытия", - на что женщина не менее вежливо сообщила, что таким отродьям, как мы, лучше бы дома сидеть и чинить трубы. Не представляю, о чем подумала она, но ее презрительный взгляд, которым она меня удостоила, вывел меня из привычной колеи дружелюбия и терпения. Если бы наши эмоции можно было видеть физически, то мы бы метали молнии или взрывались, как ядерные бомбы. Я сразу представил себе кипящую от злости гостью, краснеющую от ярости, которая вдруг вырывается сквозь тонкие стены комнаты ядерным взрывом на пятнадцать килотонн, поднимая за собой на воздух всю базу... Мне даже стало легче от подобных фантазий, и я смог обратить внимание на нее саму. Хотя моя оценка не могла быть довольно объективной, наверное, потому что от вражды все недостатки или надуманные недостатки резко вылезают наружу. Тяжело строить из себя аристократа, когда родился в деревне: ее отнюдь не грациозные, грубые жесты, нервная поступь и шлейф вонючих импортных духов не могли добавить и минимум шарма в моих глазах. Женственная фигура не искупала отсутствие человеческого характера. По мне так лучше бы приехала жизнерадостная пышка, и вовремя, а не гремучая змея без манер. Я прикинул вероятность нашей следующей встречи. Если я запрусь в комнате, ставя эксперименты на мышах, хотя бы на два дня, то процент вероятности встречи будет не больше двух. Поразмышляв, я понял, что могу вообще никогда больше не увидеть ее - это существенно подняло мне настроение, пока мы шли. Доведя эксцентричную дамочку до пункта назначения, я окликнул главбуха - моего старого приятеля. Мы с ним впервые познакомились в пионерском лагере и даже не подозревали, что судьба сведет нас вновь. Иногда холодными вечерами мы приходили друг к другу в гости: греться глинтвейном и детскими воспоминаниями. А последних у нас был вагон и маленькая тележка, плюс накопившиеся мысли о работе, о человечности и, конечно же, о смысле всей бессмысленности. Я мог говорить при нем все, что пожелаю, потому что дискутировать и спорить с ним было увлекательно, а обсуждать в подробностях мои слова и мнения доставляло удовольствие. Может быть, я просто скучал по человеческому общению? Но сейчас я был недоволен порученной мне им работой. Главбух был на Второй базе вечно занятым богом: помимо официальных его обязанностей он выполнял тысячу других дел, и я не сомневался, что приказание встретить гостью пришло мне именно с этого круга ада. Одним взглядом я хотел сообщить ему, сколько будет стоить ему это одолжение о встрече гостьи, но мое лицо, полное неудовольствия, почему-то сообщило ему что-то другое. Он заговорщицки ухмыльнулся, на мгновение напомнив мне прежнего озорного мальчишку, и сухим канцелярским тоном приказал мне остаться. Я бы выронил челюсть, да только радовать гостью сильно не хотелось. - Леди может не волноваться о конфиденциальности нашего разговора, - компетентно сообщил ей главбух, скрипнув креслом, - это наш самый надежный сотрудник. "Врет, как дышит, - вздохнул я, усаживаясь на диване, - но раз уж я здесь, то с удовольствием продолжу этот спектакль". - Не могли бы Вы представиться, пожалуйста? - обратилась она ко мне, близоруко щурясь. Даже в этой близорукости я уже видел пренебрежение к своей персоне, пусть и не столь явное. Ишь, фамилию захотела! Сама-то небось останется анонимной, это ее право, о котором она не может не знать. Не растерявшись, я закинул ногу на ногу и поднял нос, сухо рассмеявшись: - Моя фамилия слишком известна, чтобы я ее называл**, мадам, - и я постучал указательным пальцем по циферблату наручных часов, кивнув в сторону главбуха - мол, время - деньги, быстрей разбирайтесь. - Да, у нас и так вышла небольшая разбежка во времени, - главбух, улыбаясь, потер ладони, как если бы надеялся на удачную сделку. - Так что же Вас сюда привело? Женщина оглядела нас, словно обдумывая, достойны ли мы хоть одного ее слова, тяжело вздохнула и выложила уже знакомую нашим ушам историю. Ладно-ладно, тут я немного лукавлю. История была известна от начала и до конца только главбуху, который беспрестанно наблюдал за моим выражением лица, то и дело менявшимся от новых подробностей. Мне в одно мгновение стало понятно, почему он меня оставил. Друзей узнаешь за километр... Более глобально меня удивил даже не сам ее рассказ, изобиловавший бытовыми подробностями, а лишь несколько деталей, о которых она поведала нам, суть у которых была одна и чрезвычайная: меньшинство девушек, участвующих в экспериментах, привлекалось на Вторую базу по собственной воле. Как только я это осознал, то едва смог подавить в себе Станиславского. Громкие слова так и лезли наружу, но я продолжал слушать дальше, кусая губы от нетерпения. Агитационные брошюрки гуляли по всему СССР. Вторая база привлекала людей, как могла: помимо жадности до денег, она легко пробуждала в людях сострадание и чувство вины, при этом без обиняков давая понять, как исправить "наше общее положение". Специалисты-психологи (те самые, которые поработали над нервными молодыми специалистами) умело расписывали, как необходима в такое тяжелое время помощь женской аудитории, как важно избавление от радиации, как можно поучаствовать в селекционной разработке "нового человека", того самого Антихриста, который будет генетически уникален. Ох, неведомая гостья, в этот момент я готов был простить ей все за один экземпляр этой брошюры! И подобная пропаганда давала свои горькие плоды. - Так вот, я ознакомилась с вашей брошюрой... К сожалению, я по возрасту не подхожу, а вот моя племянница в самый раз. Но она боится, - гостья с горечью покачала головой. - Есть ли шансы уговорить ее на месте? Я грыз ногти в тщетной надежде, что главбух скажет: "Нет". - О, конечно! Тысячи способов. Можете спокойно отправлять ее сюда и ехать домой, если проблем с родителями не будет. Девушка обязательно согласится, даю вам слово. Женщина, казалось, воодушевилась: - Может быть, вам могла бы пригодиться и моя помощь? - Только в одном, - любезно ответил главбух, - в решении проблемы с опекунами девушки. - О, правда? Я-то думала, что все куда серьезней - дело-то в том, что она сиротка с девяти лет. С тех пор и места себе не находит, съехала со старой квартиры к нам, сменила школу... - она сунула ему какую-то фотографию, которую он тут же отложил в сторону. Гостья же, не обратив внимания, более-менее освоилась и пребывала в прилично-добродушном настроении, нежели сразу после поездки и встречи со мной, а потому говорила буквально без остановки и перерыва на обед. - Кстати, расскажите мне немного подробней о ваших экспериментах. Как построили атомную электростанцию, аккурат четыре года назад, так я там подружилась с кучей интересных типажей, они мне столько всего рассказали про радиоактивность и ее развитие, что я до сих пор под впечатлением... Такому уникальному проекту просто невозможно не помочь, - кудахтала она главбуху, напрочь забыв обо мне. Женщина еще что-то бормотала, когда он вежливо взял ее под локоть, чтоб провести до машины. Только когда на лестнице смолкли гулкие шаги, я метнулся к столу. У меня чесались руки найти хоть что-нибудь об этой девушке - агитационные брошюры попадали только к определенным людям и личности наверняка были известны заранее. Он же должен был хоть что-то просмотреть о своей гостье перед визитом, ну же! На столе не было ничего, кроме каких-то отчетов и бланков. От вновь накатившей на меня ярости я стукнул кулаком по бумагам; посыпались папки. Из одной из них одинокой птицей вылетела фотография, к которой я метнулся голодным коршуном - наверняка ее забыла та женщина. Я очень быстро пожалел, что не убрался из кабинета вовремя и что мимолетную ярость и прежнее возмущение ситуацией не смело белоснежным вихрем равнодушия. Верно говорят: любопытство кошку сгубило. Да только то, что сделано, уже не вернешь, и сомневаться было глупо. С матовой поверхности фотокарточки мне улыбалась Алиса.